Проще

Не играй в эту игру: ни в «своего», ни в «чужого».
Ветер дует в одно окно, а тебе — всё равно на процесс.
Их угрюмый, натянутый рот, как у вечно больного,
не устанет твердить: «Будь проще, пока ты здесь».

За кого меня держат? За шкаф? За трюмо?
Отраженье — не я, отраженье кривое, как совесть.
«Будь проще», — твердят. А зачем? Чтоб толпой
пережёвывать жвачку, делить на троих эту повесть

о потерянном рае, которого, в принципе, нет? Соль
языка в его скудости? В том, чтобы всё «как у всех»?
Но пока во рту ещё держится эта гнилая фасоль
гласных, легче мне, чем им, чей от ужаса ссохся орех.

Нет уж, лучше я буду сложней, чем узор на стекле,
чем черновик, где зачёркнуто больше, чем вписано.
Будь я проще, меня б приравняли к земле,
а земля, как известно, давно уже кем-то прилизана.

Так зачем? Чтоб удобней лежать? Чтоб сквозняк
выдувал из меня всё, на чём держится менестрель?
Если «проще», то это пустыня. А может бигмак.
Это море. А в море, как в жизни, есть мель.

Нет, оставьте себе ваше «будь». Я побуду
тем, кто налит до краёв, кто не терпит тепла.
Простота — это хуже, чем воры. Она, как простуда,
от бездарности к смерти ведёт, если жизнь не была

слишком сложной, чтоб стать хоть немного видна.
Я уйду в снегопад, где запутались буквы и ноты.
Будь я проще, меня б сосчитала толпа.
Но я сложен. И этим, простите, обязан субботе,

одиночеству, времени, голосу, что за стеной
повторяет: «Не бойся. Будь сложным. Пока есть гортань».
Простота — это привкус золы, это способ немой
быть удобным для тех, кому сроду не нужен ты — стань

хоть песком, хоть водой. Не хочу. Не могу.
Я — черновик. На полях — география сердца...
А за окнами, знаешь, ветер кружит пургу.
Проще быть? Я, пожалуй, добавлю перца.