4 Почему проза? Опыт великих

Я не сразу вспомнил, но потом, оглядываясь назад, начал понимать: этот путь прошли многие до меня. Как будто в горах существует одна тропа, кому суждено заговорить в полный голос, — просто каждый находит её в своё время.
Взять хотя бы Пушкина. Казалось бы, «солнце русской поэзии», гений рифмы и ритма. Но когда он захотел сказать о своём времени самое главное, когда решил показать «героя времени» во всей полноте — он написал прозу. «Повести Белкина», «Дубровский», «Капитанская дочка». И, конечно, «Евгений Онегин» — роман в стихах, удивительный гибрид, где поэзия даёт музыку, а прозаическая мысль — глубину.
В горах говорят:
«Орёл парит в небе, но гнездо вьёт на скале».
Пушкин парил в поэзии, но проза была его скалой. Без неё не было бы той земли под ногами, которая позволяет взлетать снова и снова.
Лермонтов. Поэт от Бога, чьи стихи знает наизусть вся Россия. А «Герой нашего времени»? Это же чистейшая проза, и какая! Без неё мы бы никогда не узнали Печорина по-настоящему. Стихи Лермонтова дают нам порыв, страсть, боль. Они — как выстрел, как удар кинжала: мгновенно, метко, в самое сердце. А проза — как долгий разговор у костра, когда лицо собеседника постепенно открывается в свете пламени, и ты видишь каждую морщину, каждую тень, каждую невысказанную мысль.
Гоголь начинал с поэм («Ганц Кюхельгартен»), но вошёл в историю как прозаик. Ибо где ещё могла развернуться его фантазия, где ещё могли ожить его странные, гротескные, но такие живые персонажи, как не в прозе? Поэзия для него была узкими воротами, а проза распахнула все двери — и оттуда хлынули и Чичиков, и Хлестаков, и Тарас Бульба. Как в той пословице:
«Не ворота кормят коня, а дорога».
Гоголь нашёл свою дорогу.
Тургенев писал стихи в молодости. Все об этом забыли, потому что «Отцы и дети», «Дворянское гнездо», «Записки охотника» затмили его поэтические опыты. Потому что проза позволила ему сказать о России то, что не вмещалось в стихотворные строфы. Стихи — это родник: чистый, звонкий, прозрачный. А проза — река, которая собирает в себя сотни таких родников и несёт их воды к морю.
Даже Набоков, виртуозный стихотворец, признавался, что настоящую свободу обрёл только в прозе. В стихах он был мастером, виртуозом, ювелиром. В прозе — творцом миров. Поэзия для него была драгоценным камнем: отточенным, сияющим, безупречным. А проза — зданием, в котором эти камни становятся стенами, и в этих стенах можно жить.
И я вдруг понял, что со мной случилось то же самое.                Только, ради бога, не подумайте, что я сравниваю себя с этими титанами. Упаси Аллах! Я прекрасно понимаю: мои стихи — всего лишь мои стихи.                Кстати, эта фраза — «мои стихи — всего лишь мои стихи» — напомнила мне одну давно забытую историю. Вспоминать её не хотелось: такие вещи помнить противно и унизительно для души. Но раз уж разговор зашёл, она встала передо мной как бельмо на глазу, и пока я от него не избавлюсь, не сдвинусь с места. Сначала я подумал: дай-ка запишу, авось пройдёт, а потом выкину из текста. Но не тут-то было. Выкинул — а куда? Обратно вернулось. Как говорится, себя не обманешь, судьбу не обманешь, а может, слово не обманешь. Пришлось записать. Это, кстати, со мной часто: некоторые мысли, пока не выльешь на бумагу, стоят перед тобой и не дают работать.
А дело вот в чём.
Нашёлся один солидный поэт — солидный то ли по возрасту, то ли по количеству изданных книг. Сейчас ведь как: чем больше книг, тем ты плодовитее, а что это мусор и что это вредно — никого не волнует. И вот он мне пишет — не знаю, откуда информацию получил, но, видимо, не от чужих. Пишет на три страницы о своих заслугах, а в конце:
«Ты поэт только для себя, а я — поэт для всех!»
 Это было для меня открытием. Прямо как петух из курятника, который вещает:
«Я тут и царь, и король, а кто ты — я тебя не знаю».
Он был, видите ли, известным в своём районе, и теперь за мой счёт хотел получить известность во всём мире — с помощью моих переводов.
Только я не понял: если я поэт только для себя и никто обо мне не ведает, то как он с моей помощью прославится? Мне это показалось любопытным.
Месяц я места себе не находил. Быть поэтом только для себя — не самая заманчивая перспектива. И вдруг меня осенило: если я начну переводить такого великого поэта, то обо мне тоже заговорит весь мир! Я почувствовал себя Архимедом, который только что сделал открытие. На все мои возражения — что я не переводчик, что не умею переводить — он не реагировал. У него была лишь одна мысль, и кто ему её так сильно забил в голову, я догадывался. Короче, он загнал меня в угол, и я сдался: присылай свои шедевры.
Он прислал. Я такой тупости в жизни не видел. Сначала подумал — издевается. Но нет, всё оказалось серьёзно. Потом я решил, что это я, наверное, не знаю родного языка, на котором начал писать. Он прислал построчные переводы — та же история. Голова отказывалась это понимать. Я разослал его стихи знакомым переводчикам — все в один голос умоляли больше такое не присылать. Неделю я пытался найти в этих текстах смысл, но смысла не было.
Тогда я нашёл великолепный выход. Написал ему: «О великий наш поэт, солнце нашей поэзии, кладезь бесценных мыслей, наставник нашей молодёжи!» Я был немногословен, чтобы не подумал, что я шучу. Но я не шутил: я написал ровно то, что он хотел о себе услышать. «Вы такой великий поэт, что такой мелкий, как я, не смогу перевести эти великие строки — я их только испорчу. Вам нужен переводчик другого уровня, типа Козловского. Только он способен на такое. Если же я когда-нибудь научусь переводить, то в первую очередь, конечно, возьмусь за вас».
Он отстал. Понял, что для его шедевров нужен переводчик иного масштаба. Правда, мне это вышло боком: он при каждом удобном случае писал в соцсетях, что я не умею переводить. Но это было даже хорошо — обидься он тогда, было бы хуже. Я ему неизменно отвечал: «Вы правы, дорогой, я не умею». Он повторял одно и то же два года, как заевшая пластинка, а потом перестал. Может, сам догадался, может, кто подсказал — не знаю.
Я повторюсь: мои стихи — всего лишь мои стихи.               
Может, кому-то они и нравятся, может, греют душу в холодный вечер — и слава Аллаху. Но чтобы ставить их рядом с Пушкиным или Лермонтовым — такого даже в страшном сне не приснится. Съедят ведь, и правильно сделают.
В горах говорят:
«Каждый кувшин лепится по своему образу, но не каждый становится кувшином из Самарканда».
Я леплю свой кувшин, как умею. А каким он выйдет — судить не мне. Моё дело — месить глину, не боясь испачкать руки.
Я о другом. Я о том, что читатели мои, сами того не ведая, толкали меня к той же двери, к которой когда-то подходили великие. Не потому, что я великий — а потому что путь этот, видно, закономерен для всякого, кто пытается сказать что-то по-настоящему. Как горная тропа: она одна, но по ней идут и старый аксакал, и молодой джигит — каждый в своё время, каждый со своей ношей.
Они не сравнивали меня с классиками. Они просто чувствовали: то, что я пытаюсь высказать в стихах, задыхается в тесных берегах рифмы. Им нужен простор. И они, по доброте душевной, по-соседски, подталкивали меня: «А ты попробуй прозой. Может, там легче будет».
Не потому, что мои стихи плохи. А потому, что в них, как в том кувшине, не умещалось всё, что я хотел сказать. Они переливались через край, расплёскивались, терялись. А читателям хотелось напиться досыта. И они, как мудрые старцы, знали: если кувшин мал, не надо биться над ним, не надо пытаться влить озеро в чайную пиалу — надо просто взять другой сосуд.
В горах говорят:
«Не ищи в теснине того, что открывается только в долине». Моя теснина была стихами. Моей долиной стала проза.
И если так — если они просто желали мне добра, если хотели, чтобы я нашёл свой голос, своё дыхание, свою свободу — то я им благодарен. Низко кланяюсь. Как кланяются роднику, который указал дорогу к реке. Как кланяются старцу, который вовремя сказал:
«Сынок, ты не туда идёшь».
Потому что они оказались правы.