ДекамеронЪ. День первый. Новелла вторая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

НОВЕЛЛА ВТОРАЯ

Краткое содержание новеллы:

Еврей Авраам, вследствие увещаний Джианнотто ди Чивиньи, отправляется к римскому двору и, увидев там развращённость служителей церкви, возвращается в Париж, где и становится христианином.

Примечания:

* Замок Рейн Бланш — королевское поместье в Париже, XIII в.
* Танах — Священное Писание иудаизма – еврейская Библия.
* Опивалы — любители выпить за чужой счет.
* Симония  — продажа и покупка церковных должностей, духовного санa, церковных таинств и священнодействий (причастия, исповеди, отпевания), священных реликвий и т. д. Термин возник от имени волхва Симона, который пытался выкупить у апостола Петра и апостола Иоанна дар (благодать) Святого Духа, то есть купить за деньги священство.
* Собор Парижской Богоматери  (Нотр-Дам-де-Пари) – католический храм в центре Парижа, один из символов французской столицы


Новелла, что была рассказана Панфило,
Местами вызывала улыбки милых дам,
В которой было всё, и даже то, что злило,
Но, в целом, та пришлась по нраву их сердцам.
Когда пиит умолк, велела королева,
Сидевшей рядом с парнем, начать свой монолог.
Милашка Неифила, блиставшая чуть слева,
Охотно начала свой кратенький пролог:

— Панфило показал легко в своём рассказе,
Что Божия благодать не знает степеней.
Она даётся в дар нам каждому и сразу,
Без всяческих заслуг – Создателю видней.
А я же расскажу – как терпелива благость,
Что переносит стойко пороки тех людей,
Которые должны, являть святую радость
Согласно сану их церковных степеней.

Но вместо той любви – плода Святого Духа,
И кротости смиренной, и милости в делах,
Они безбожно лгут и шепчут кривду в ухо,
Пугая прихожан, вселяя ложный страх.
А благость выше их – чиста и непреложна,
Живёт в бессмертных душах и радует всех тех,
Кто ценит её плод, являет неотложно,
В себе здоровый дух, свободный от утех.

Я слышала от дам, но это, между нами,
Что жил один купец в Париже за «Рейн Бланш».*
Был сказочно богат, торговлю вёл сукнами,
Приятный человек, но худ, как карандаш.
Прозвали Джианнотто, с приставкой – ди Чивиньи,
Давно дружил с евреем, чьё имя Авраам.
Тот также был купцом, богат до неприличья,
Чуть меньшею машной, чем друг, располагал.

Был честен он и прям, и вёл торговлю чинно,
И не найти его порядочней в делах.
Но люди осудить еврея беспричинно
Могли легко за то, что тот читал Танах*
Боялся Джианнотто за друга Авраама,
Душа его могла невинно пострадать.
По недостатку веры, иль проискам Адама,
Толпа вполне могла туземца растерзать.

Поэтому он стал упрашивать еврея
Оставить его веру и перейти в свою.
По-дружески просил, настаивать, не смея:
— Молю, тебя, мой друг! Доверь себя Христу!
Иллюзии оставь той веры иудейской,
Войди в христианский храм, где блага так полны!
Там каждый ищет путь в изгибах жизни светской,
А церковь нам даёт покой меж суеты.

Религия твоя приходит в запустение,
Ты убедился сам, и это, правда, друг!
В отличие от моей, святой, на удивление,
Которая живёт и ширится вокруг.
Еврей же отвечал, что святей он не знает
Той иудейской веры, в которую влюблён,
И недостатков в ней, отнюдь, не замечает,
Придерживаться той и дальше будет он.

Ведь он родился в ней и с нею вместе сгинет,
И нету ничего, что сбить могло с пути.
Но Джианнотто твёрд и доводов подкинет,
Пока не убедит от веры отойти.
Купец был знатоком еврейского закона,
Но речи Джианнотто его таки влекли.
И доводы того христианского наклона
Точили понемногу проталины души.

Суждения его эффект свой возымели,
Поддался, наконец, влиянию еврей.
— Ну, хорошо, друг мой, войду в твой храм я смело,
Как буду убеждён в теории твоей.
Сперва отправлюсь в Рим увидеть базилику,
Наместника того – от Бога на земле,
И кардиналов всех коллегию и клику.
А по приезде уж, я дам ответ тебе.

У Джианнотто враз все мысли опустели:
— Неужель его труды пропали задарма?
Ведь он уже почти добился своей цели,
Уедет коли в Рим, — что будет? Вот беда!
Увидит римский двор, пороки духовенства, —
Не станет целовать спасительный наш крест
И не наденет тот, кой носим все мы с детства,
Откажется принять Иисуса наотрез.

И чтоб отговорить его от той поездки,
Он другу говорит: — Послушай, Авраам,
Зачем же ехать в Рим, у нас такие ж мессы,
И кардиналы те ж, обряды и хорал.
Опять же, траты те, что несть тебе придётся,
Опасности везде, болезни, маета...
Неужели никого в Париже не найдётся
Из пасторов святых, кто б окрестил тебя?

Останься дома, друг, не покидай жилища,
Прелаты лучше здесь помажут, окрестят.
Я дам тебе совет: не странствуй-ка, дружище!
К святым местам пойдём, что лучше во сто крат.
Еврей ответил так: — Я верю, Джианнотто,
Что именно всё так, как ты мне говорил,
Но я уже решил и, страсть, как мне охота
Увидеть глазом Рим, взлетевший до вершин.

Приятель уступил – полна того решимость,
— Так, с Богом поезжай! – напутствовал того.
Еврей сел на коня, пришпорил, что есть силы,
И отбыл ко двору, чуть видели его.
Как прибыл он туда, евреями был встречен,
И жил сам по себе, и цели не сказал.
За папой наблюдал и бытностью беспечной
Прелатов при дворе, что в сане «кардинал».

И из того, что сам увидел и услышал,
Он горько заключил: прискорбно все грешат
Растлением срамным под праведною крышей,
Где мальчиков полно и куртизанок штат.
К тому же увидал, что все они обжоры,
Пьянчуги, опивалы, не знавшие стыда.*
Служили животу не меньше, чем Гоморре,
Съедая кабана за бочкою вина.

Стяжательны они и жадные до денег,
Барышничали кровью христианской и чужой.
Сбывали утварь всю, не важно, как оценят,
Церковное добро ярлык имело свой.
Духовные чины свободно продавали,
Открытой симонии давали «крестный ход».*
Торговлю «амплуа» заступничеством звали,
Как будто их грехи не выведает Бог.

Всё это, также то, о чём молчать потребно,
Не нравилось еврею – он не был столь бесстыж.
Истолковав грехи их подлинно и верно,
Решил, что всё узнал и двинулся в Париж.
Как прибыл, тут к нему явился Джианнотто.
Увидеть в друге пыл рассчитывать не мог.
Прохладно обнялись, пожали руки сносно, 
И стали обсуждать столь длительный поход.

— Ну, как тебе Святой?! – спросил он Авраама, —
Придворные прелаты и прочие чины?
На что ответил тот: — Не видел хуже срама,
Чем тот сплошной позор, в котором «бдят» они.
Я мнения о них, скажу тебе, худого,
Пошли им худа бог и всякого «добра».
Прости, но не могу им пожелать иного,
Пусть катятся к чертям, а то, ещё куда!

Я не увидел там ни в клириках, ни в папе,
Ни святости честивой, ни совестливых дел.
Ни жизни образца, особенно, в прелате,
А лишь обжорство их и денег передел.
И в Риме не нашёл я должного приюта
Для Божьего народа, бездомных и сирот.
Скорей для сатаны и дьявольского спрута
Стоит та базилика, как чёртов их оплот.

Я понимаю так, что пастырь ваш и свита
Со тщанием большим и хитростью своей
Стараются изгнать из душ людских и быта
Религию ту их, мешая всяко ей.
Казалось бы, они должны быть ей опорой,
А так, как вижу я – они её враги.
И стоило лишь ждать той вере смерти скорой,
Но ширится она, и с ней мне по пути!

И Дух Святой её являет ей опору,
Знать, истинна она и свята, чем моя,
Я веру ту приму, ей присным стану скоро,
Не сбить с пути меня, взяла, друг мой, твоя!
Идём же в церковь, друг, и следуя обрядам
Святой твоей же веры, ты окрести меня.
И Джианнотто тот, кто ждал другого склада,
От счастья подскочил, услышав те слова.

Тот сразу же повёл, не расхотел, покуда
В собор Парижской Девы и Матери Творца.*
И клириков просил крестить еврея, друга,
Услышав просьбу, те, пустили до Христа.
Свидетелем тому стал верный Джианнотто,
И имя дал ему – Джованни на кресте.
И новый христианин молился впредь охотно
Достойно веру нёс с другими наравне.

(Продолжение следует)