Черновики Пушкина

Жизнь — черновик, все на свалку, Елена,
Истории.
Главное Слово
Не сказано всё равно.
Между дворницкой  и охраной
Царской — между Кишиневом
И Михайловским —
Рана —
Исцеление же — Вечность —
Чистая, безупречная, ровная,
Словно ничто.
Но Слово — все.
Горы Кавказа,
Ропот Черного моря,
Пунш и румяные плечи
Первопрестольной  польки.
Скажешь — да, да,
А получишь в ответ — нет, нет, впрочем,
И нет также невнятное в неровностях почерка.
Жизнь — черновик,
Набело — только Небо.
Нёбо горчит послевкусием всякой победы
Тоже сомнительной, в общем.
Ах, няня, няня!
Моченой ягоды,
Да на коня бы
В поля бы!
Не солоно и не хлебавши
Из этой чаши,
Жизнь пронесется галопом, но знаешь,
С полными  рукавами слов —
Даже не проиграешь.


ЕЛЕНА ПАВЛОВНА, урожд. Фредерика-Шарлотта-Мария, принцесса Вюртембергская  — с 1824 жена в. к. Михаила Павловича, великого князя, брата Николая I.

За несколько дней до смерти Пушкин   был  «на маленьком вечере» у Е. П.

Последний новонайденный автограф из альбома великой княгини Елены Павловны датируется концом 1836 — началом 1837 г. Пушкин вписал в альбом Е. П. своё  стихотворение «Полководец» . По словам В. А. Жуковского, Е. П. «очень любила Пушкина».

Полководец

 У русского царя в чертогах есть палата:
Она не золотом, не бархатом богата;
Не в ней алмаз венца хранится за стеклом;
Но сверху донизу, во всю длину, кругом,
Своею кистию свободной и широкой
Ее разрисовал художник быстроокой.
Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадон,
Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен,
Ни плясок, ни охот,— а всё плащи, да шпаги,
Да лица, полные воинственной отваги.
Толпою тесною художник поместил
Сюда начальников народных наших сил,
Покрытых славою чудесного похода
И вечной памятью двенадцатого года.
Нередко медленно меж ими я брожу
И на знакомые их образы гляжу,
И, мнится, слышу их воинственные клики.
Из них уж многих нет; другие, коих лики
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарелись и никнут в тишине
Главою лавровой...
Но в сей толпе суровой
Один меня влечет всех больше. С думой новой
Всегда остановлюсь пред ним — и не свожу
С него моих очей. Чем долее гляжу,
Тем более томим я грустию тяжелой.

  Он писан во весь рост. Чело, как череп голый,
Высоко лоснится, и, мнится, залегла
Там грусть великая. Кругом - густая мгла;
За ним - военный стан. Спокойный и угрюмый,
Он, кажется, глядит с презрительною думой.
Свою ли точно мысль художник обнажил,
Когда он таковым его изобразил,
Или невольное то было вдохновенье, —
Но Доу дал ему такое выраженье.


О вождь несчастливый!... Суров был жребий твой:
Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчаньи шел один ты с мыслию великой,
И в имени твоем звук чуждый не взлюбя,
Своими криками преследуя тебя,
Народ, таинственно спасаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.
И тот, чей острый ум тебя и постигал,
В угоду им тебя лукаво порицал...
И долго, укреплен могущим убежденьем,
Ты был неколебим пред общим заблужденьем;
И на полупути был должен наконец
Безмолвно уступить и лавровый венец,
И власть, и замысел, обдуманный глубоко, —
И в полковых рядах сокрыться одиноко.
Там, устарелый вождь! как ратник молодой,
Свинца веселый свист заслышавший впервой,
Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, —
Вотще! —

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

  О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек,
Над кем ругается слепой и буйный век,
Но чей высокий лик в грядущем поколенье
Поэта приведет в восторг и в умиленье!

А.С. Пушкин