Иван, Радмила и Пространство. Глава 1

 О.П.Н. — (Отступление перед написанным)               

               
                Ударения: РадмИла. РАда.РАдость.
                ТрюллОв. СомЕр.
                ТартАр. ЛютохАн (Хан).
                БедомУк. «ФукрЫса».
                ТИхо-ЛИхо. «ДобродЕл».
                Змей ВулкАныч ОгнедЫх.
                БедобрАтство. ЛюбобрАтство.
                ВолкодлАк. ГолодогрАд.
                ТюльпансарАй — название дворца.
               
 
                Пояснения: Обратный полукруг — геометрическая фигура,
                неизвестная человечеству.


                Иван, Радмила и Пространство. Глава 1.



               Глава 1
               
За краем матушки-Земли,
Где нереальное Пространство,
Жил мерзкий царь Жутьё вдали,
Он разорял земные царства.

Там управляли — Тьма и Мрак,
В узде державшие Пространство.
Жутьё пред ними, вовсе, наг, —
В лучах напыщенного чванства.

Их дух никто ввек не познал,
Лишь рык и пелена им знаки,
А те, кто против, — пропадал
В подвалах пыток и без драки.

Великий маг, прислужник Тьмы,
Со чревом чёрным от болезней,
Царь, брат Беды, жил без семьи,
Пространства мрачный хищный гений.

С годами царь стал криворук,
Ходил по залам в раскоряку,
Сшибал предметы: близорук;
«Фукрысой» слыл по зодиаку.   

Носил с затылка длинный чуб,
Он вечно вымазанный в сале,
А два клыка меж ними зуб
Трезубцем воинским торчали.

Был в пище привередлив жуть:
Лягушек ел и мерзких гадов,
Макнув в болотную их муть,
Глотал без пряных маринадов.

А вместо чая жидкость пил
Из близлежащего болота
И вкус её превозносил
Превыше чая с бергамотом.

Хмельное царь употреблял,
Сперва бокал, затем ведёрко,
И с другом, бесом из зеркал,
На брудершафт кричали: «Горько!»

Коварным слыл ночной паук,
Плёл сети рабства и убийства,
Прославлен Тьмою — жрец-теург,
Известный мерзкий кровопийца.   

На злате спал, из злата ел,
Так пожелтели оба глаза,
От каждодневных царских дел
С ума сходил четыре раза.

За это он был награждён
Пятью «Кривыми» орденами,
Чем царь в тщеславии польщён,
Не забывал про то с годами.

Жутьё за славу и почёт
Оделся в мерзости, в коварства,
Сам вёл им тщательный учёт:
— ...Всё это я для государства.
 
И гибли сёла, города,
И императоры, и царства,
Не знал пощады никогда:
Грозил избавить от дикарства.

Но сильно телом царь был хил,
И ведьма раз ему сказала:
— Без крови юной ты застыл!
Я в книге «Чёрной» прочитала.

А ведьма та — ему сестра,
Она корява, красноглаза,
Седые пряди по утрам
Чесали ей три дикобраза.

Горбатый нос, вокруг шипы —
То украшение сестрицы,
Предмет исконный для хвальбы,
На зависть местным чёрным жрицам.

И у Жутьё она одна,
Вот обещала брату помощь,
С ним разговор был дотемна,
Так сильно брат Беды взволнован.

Ей надо объяснить царю,
Как всё устроить им полегче:
— Поверь, Жутьё, я не хитрю,
Доверься мне, да будь порезче.

В том деле молодость нужна
И красота чудес небесных;
Тогда ты скажешь: «Эй, жена,
Избавь, прошу, от мук телесных!»

Девчушку знаю я одну:
Радмилу — в снежном государстве.
Объявишь землям тем войну,
Их обвинив в любом коварстве.

Но сам смотри из-за кулис,
Всё делай тайно и обманом,
Её пленения дождись,
Затем кроши всех ятаганом.

Придёшь к ней витязем земным
И покоришь Радмилы сердце,
Проснёшься снова молодым,
Лишь честь отдаст тебе невеста.

Волшебный съешь сейчас фундук,
На время даст он силу, младость,
Отныне князь ты Бедомук,
И ждёт тебя невеста Радость.

Не будешь, братец, криворук,
По замку бегать в раскоряку,
А станешь видный, что мамлюк,
«Козёл-горбач» по зодиаку.    

Но я и плату оглашу,
Согласно «Чёрному закону»:
Три царства смертных, брат, прошу,
Где возложу Беды корону.

И съел лесной орех Жутьё,
А зеркала кричат: «Так надо?
Царь! Отраженье видим чьё?
Ох, треснем, грозный, от шарады.

Поверь! Привыкли до тебя
И не найдём кого милее.
Царёва мила худоба,
А без неё и нам грустнее. 

Горбатость луком на спине
Затмит стать гордую мамлюка,
Смотри! — Такая ж на луне,
И спит на ней клубком гадюка.

Наш бог изящно криворук,
Глазам зеркальным загляденье,
Обратный чертит полукруг,
Ломая мир предубежденья.

И даже Зевс не смог узнать,
Что грациозней раскоряки?
А Зевс — Жутьё любимый сват
И не положит в уши враки».

Зевс звал на помощь дочерей
Для экспертизы очень тонкой,
Трёх граций стройных из морей:
От сплетен станут те заслонкой.

— Не видим мы, Жутьё, преград,
Ты, безусловно, победитель,
Здесь Аполлон лишён наград.
Отныне Вы! Всех искуситель.

Сказали сёстры, посмотрев,
И обсудивши раскоряку, —
Какой божественный рельеф,
Мы о Жутьё напишем сагу.

— Не слушай ведьму, царь, — Беду,
И оставайся кем был прежде,
Несёт сестра белиберду,
А Зевс в делах красы невежда.

Такой вердикт Жутьё зеркал,
Но царь вдруг страшно рассердился,
Характер скверный показал,
В припадке буйном расходился.

— Не вам, стекляшкам, нас судить,
Сестру Беду, меня, владыку.
Извольте лишь боготворить!
Не разводить в семье интригу.

Жутьё сам видит в зеркалах
Не раскоряку, а мамлюка.
При стати стройной и зубах
Не узнаёт царя прислуга.

Цветной тюрбан на голове,
Усы с опрятной бородою,
Кинжал кривой на рукаве,
И рот с улыбкою стальною.

— Всем ясно, царь Жутьё хорош! —
Беда промолвила, любуясь. —
И правда, Аполлон ни в грош,
Русалки скажут, не тушуясь.

Ну где найдёшь такую стать?   
Там на Земле, в родном Пространстве?
Да нет, Жутьё, все будут врать,
Их обвиняй ты в дилетантстве.

И обомлеет Рада, брат,
Когда герой протянет руку;
Пусть о любви слова звучат:
Невеста есть у Бедомука.

Ты уноси её домой,
На ложе брось Радмилу в спальне,
Пути для бегства перекрой.
Удача, брат, к тебе лояльна.

Ты тоже, братик, чародей,
И знаешь, есть везде накладки,
Держись, прошу, где потемней,
И будет, милый, всё в порядке.

Но вдруг твой шаг не так упруг,
И ноги встали раскорякой,
Волшебный жуй быстрей фундук,
Вновь обернёшься царь рубакой. 

И помни, братик, уговор,
Отдашь сестре земных три царства,
Среди больших дубрав и гор
Хочу создать я Бедобратство.

Придут в «дом» злыдни, упыри,
И Тихо-Лихо с волкодлаком,
От Тьмы кошмаров сорок три —
Над ними я великим магом.

Я соберу всю нечисть, брат,
И возведут они редуты,
Возглавит их Великий Кат,
В руках держа стальные путы.

Построю замок на горе,
Украшу стены черепами,
Люд буду мучить на костре,
И мир наполнится слезами.

Закрою солнце и луну,
Так братик любит мой дражайший.
Час комендантский объявлю,
Настанет век в краях дичайший!

Вдвоём любовно порешив:
Три царства ввергли в Бедобратство.
На «дом» корону наложив,
Смеялись буйно от злорадства.

А в это время в стороне,
В далёком снежном государстве,
Дома стояли в тишине,               
Народ счастливый жил в том царстве.

С утра вставал; и на поля,
Где потом землю увлажняли.
К судьбе простой благоволя,
Зерном амбары наполняли.

В селе старинном том жила
Одна краса — девчушка Рада,
Не зная матери крыла,
Для старой бабушки отрада.

Отца и мать забрал давно
Жутьё, царь гиблого Пространства,
И жить теперь ей суждено
В делах не детских вне богатства.

В трудах, которым нет конца,
В лесу и в поле без забавы:
— Нет ласки матери, отца, —
Жалели Радочку дубравы.

— Ты, дочка, сядь у нас в тени,
Мы соберём даров лукошко,
В листву печали прогони,
Пускай бегут, как мышь от кошки.

Возьми-ка беленьких грибов
И ягод бабушке на радость,
До наступленья холодов          
Для вас родных лесная сладость.

Мы знаем, трудно вам двоим:
Вот баба Марфа постарела,
Всё чаще с просьбой путь к другим,
Чтоб помогли в житейском деле.

Будь проклят царь Жутьё с Бедой,
Укравших Рады милой детство,
За дни с печальною слезой,
Идущих рядом с малолетства.

За жизнь простых людей, селян,
Проведших годы по землянкам,
Где не нашёл их «ятаган»
И не погнал к своим стоянкам.

Жутьё в дубравах наследил,
Рубил направо и налево,
От злодеяний свет не мил,
Мы, дочка, все дрожим от гнева.

Ведь ад ему — благая жуть.
Часами в пепле отдыхая,
Пил из болота с жаждой муть,
«Ох, жизнь прекрасна!» — восклицая.

Царь-короед всё пожирал,
Дубравы превращал в пустыни,
Уничтожал дерев причал —
Для места радостей Уныний.

И постарался царь для них:
Они племянницы родные,
Доверив тем ужасный штрих —
Так в сети зла падут земные.

Считают время полюса,
И Рада тоже повзрослела.
Открылась в ней небес краса —
И Мать-Природа обомлела.

Густая русая коса
Концом уже достала землю,
В ней утром нежится роса,
А лучик солнца ночью дремлет.

Походка мягкая в шагах,
Не шелохнётся и травинка,
Лишь рябь проснётся впопыхах,
Опять решив: прошла пушинка.

А стать осинки из дубрав
Собою привлекала взгляды, 
Дела свои вмиг побросав,
Стоял народ, как на параде.

Взор кротким ангелом с небес
Являл покой душе и радость,
Такой найдёшь ли у принцесс? —
Им недоступна эта святость.

В глазах сапфира синева
И глубина морей бездонных,
Без капли язвы колдовства
И мыслей мрачных затаённых.

А кожа мягче, чем шелка,
Они грубы и недостойны,
К ней «Гладь» трава чуть-чуть близка,
И то в те дни, когда спокойна.

Во всём была права Беда:
Здесь красота чудес небесных,
А там, в Пространстве, лишь среда
Бесплотных теней легковесных.

Вот к Раде годы те пришли,
Когда таких зовут: «Невеста!»
В ту пору яблони цвели,
Все ждали сватов из уездов.

И слухом полнилась земля,
Прознали о красе вельможи,
Везли с собою соболя
И с драгоценным камнем броши.

Поэты, мастера холста
Искали дом с хозяйкой Марфой,   
Гнала их творчества нужда
Туда, где обитала «арфа».

Зашёл в их дом сам мэтр Трюллов    
И глаз не отводил от Рады,
Промолвил, шок переборов:
— На ней природы всей таланты.

Три дня мэтр краски растирал,
Учеников позвал на помощь,
Цвета, оттенки перебрал,
Воскликнул: «Здесь она, основа!

Мне б с дрожью кисти совладать.
В груди горит огонь Помпеи!
Познал я красок благодать,
Творцов земли Гипербореи.

Один единственный портрет,
Но струны сердца все запели,
Нашёл желанный самоцвет!
Все остальные — мне капели».

И написал портрет Трюллов,
Глаза мадонны опустили,
В нём затерялись средь тонов —
Их чары стали всем постылы.

В окно однажды заглянул
Поэт приезжий из Эллады,
Промолвил только: «Ну и ну!»
При виде глаз девицы Рады.

— Всю жизнь я воспевал богов:
То эталон красы небесной.
Лишил себя земных даров,
Мол, нет красы в среде телесной.

В девице Раде всё нашёл:
Глаза прекраснее рассвета,
И речь её — нежнейший шёлк,
Душа — невинность первоцвета.

Никчёмный я поэт теперь,
Хоть мир признал меня великим,
Открою имя: я Сомер!
А толку? — Оказался диким.

Всё про богинь стихи слагал,
Вточь варвар глупый на планете,
Туманный рухнул пьедестал, —
Не нужны вечные сюжеты.

Я вижу рядом монастырь,
Найду я в нём уединенье,
В душе моей Господь пустырь:
Мой Боже! Подари прощенье.

И каждый день в село всё шли
Руки просящих караваны,
Князья, бароны все в пыли
И разбивали рядом станы.   

Вельможи знатные с собой
Везли диковинные вещи:
Шкатулки с музыкой чудной
И голосами духов вещих.

Каменья, шкуры из лесов,
Шелка отрезами большими,
И нет счетов у тех даров,
Что Раде в день преподносили.

Но Раду к злату не влекло,
Глаза часами девы грустны,
И было чистым, как стекло,
Душа невесты неприступной.

Ей люб один кузнец Иван,
Сейчас он бьётся за державу,
Его на службу царь призвал,
И сердцу Рады он по нраву.

Иван собою видный был:
Лицом пригожий, крепкий телом,
И набирался с детства сил,
Мужским занявшись в кузне делом.

Он силы прочитал скрижаль,
Лаская молотом железо,
Его дух горна обожал,
Признав в нём крепость Геркулеса.

Подняв быка одной рукой,
Второй гружёную телегу,
Он так стоять мог час-другой,
В груди испытывая негу.

Ходил научною стезёй,
До пота горького вникая:
Как может море стать росой,
Просторов здешних достигая?

В каких пластах и сколько руд
Хранит земля его родная,
И сколько будет стоить труд,
Дорога есть ли вывозная?

А силу стрел, летящих в щит,
Познал Иван не фигурально,
Броню придумав для защит,
Ручной считал её буквально.

Великих ратников плоды
Вкушал умом первоначально,
И ждал Иван своей чреды,
Всё изучая досконально.