Иван, Радмила и Пространство. Глава 3

 О.П.Н. — (Отступление перед написанным)               

               
                Ударения: РадмИла. РАда.РАдость.
                ТрюллОв. СомЕр.
                ТартАр. ЛютохАн (Хан).
                БедомУк. «ФукрЫса».
                ТИхо-ЛИхо. «ДобродЕл».
                Змей ВулкАныч ОгнедЫх.
                БедобрАтство. ЛюбобрАтство.
                ВолкодлАк. ГолодогрАд.
                ТюльпансарАй — название дворца.
 
                Пояснения: Обратный полукруг — геометрическая фигура,
                неизвестная человечеству.


                Иван, Радмила и Пространство. Глава 3.


               Глава 3
               

За сотни, сотни вёрст вдали,
Где безграничное Пространство,
Растут деревья-костыли,
И реки полны окаянства.

Здесь пелена и нет земли,
Туман и чад неимоверный,
Вовек и вёсны не цвели,
Блуждает страх кругом безмерный.

Там горы ходят по нему,
Боятся в Нечто провалиться,
Его подвергнуться клейму,
Сама ведь Тьма в нём мастерица.

Наверно, всем нам не понять
Жутьё законы и Пространства:
Сам должен быть ты бесноват,
Где омут Мрака и шаманство.

Не описать Жутьё дворец,
Обитель горя и лукавства,
Лишь ворон не молчит (он лжец!),
Кричит всем горлом:«Царь наш, славься!»

К нему дорога из костей
Рабов, замученных в Пространстве,
А стены словно из огней,
Из черепов внутри убранство.

На ложе царском там лежит
Ивана Радость; плачет горько,
К ней служка чёрненький бежит,
Ему от слёз Радмилы больно.

— Не плачь, красавица, пойми!
Слезами не поможешь горю.
Имеешь дело со зверьми,
Не поддавайся их измору.

Ослабнет волюшка твоя,
И сил не хватит для бунтарства,
Поверь, не может быть ничья,
Печать поставит «государство».

Царь обманул всех без труда,
Назвавшись князем Бедомуком,
То всё придумала Беда —
Должна стать Рада близорукой.

Его родимая сестра
Живёт во мраке старшей ведьмой,
Людей ей жизни что игра,
А слёзы — их то дело третье.

Брат не мамлюк, не Бедомук,
Он царь Жутьё и очень старый,
Весь раскорячен, криворук,
Но жаждет снова быть удалым.

Сейчас брат ест лесной фундук,
Под платьем скрыв черты уродства,
Орехи спрятал он в сундук,
Хранящий тайны руководства.

Повесил новенький замок,
А ключ всегда при нём в кафтане,
Привязан крепко на шнурок
В нагрудном внутреннем кармане.

В орехе — колдовство сестры,
Жутьё тот делает мамлюком
В хитросплетениях игры,
Где станет царь твоим супругом.

Ему нужна глухая ночь
С тобою, Радость, под луною,
И сможет дряхлость превозмочь
Твоей невинности ценою.

Проснётся утром молодым:
Так написали в «Чёрной» книге,
Не дряхлым вовсе и худым,
А самым сильным в злобном мире.

Сестра, крепись, не надо слёз,
Они не в помощь, а в погибель,
Жутьё на пакость виртуоз,
В коварствах явный победитель.

Всю волю собери в кулак,
Поставь Жутьё кругом препоны,
Не состоится этот брак,
И рухнут чёрные законы.

А во дворе стонал Жутьё,
Весь покрываясь красной пеной:
— Кричит девица: «Не моё»,
А я ведь звал её бесценной.

Мечтал ей подарить алмаз,
Хотя и было очень жалко;
Но знал, верну в какой-то час,
На жадность у Жутьё закалка.

Сестры Беды неверен план,
Та не учла раба Ивана,
Посредь дороги встал смутьян
И не боится рук тирана.

Забрал красавицы любовь,
Как будто нет той, кто приятней:
Мамлюк, к примеру, из песков,
Красив собой и очень статный.

Немножко алчен — ну и что,
Зато в Пространстве уважаем:
Я Тьмы верховный жрец на то!
Не угощаю каждых чаем.

Богатство, власть и Тьмы почёт,
Колени подгибает прочим,
Пускай кто против повернёт,
Мы для крамолы меч наточим.

Пойду я собирать Совет,
Иван — угроза для тиранов:
Давно он портит мне обед,
Терплю насмешки Лютохана.

Смеётся наглый Хан в лицо
И не скрывает подлый радость:
— Ну как дела, брат, с кузнецом?
Опять подстроил смертный гадость? —

Улыбка: открывай окно,
Пройтись любитель по мозолям,
Ему-то что ж не всё равно?
Мне ж отвечать пред Тьмы престолом.

Так нет же, Хан суёт свой нос,
Повсюду ищет закавыки,
Пытаясь учинить допрос
И на Жутьё собрать улики.

Поставить перед Тьмой вопрос:
Пространству чьи важней заслуги?
Ох, отрубить бы Хану нос,
Чтоб язвой не зудел от скуки.

Стареешь, видно, брат Жутьё,
Нет хватки царь, ослаб коварством,
И притупилось зла копьё,
Что так сверкало над Пространством.

А ведь без власти ты никто,
Забудет Тьма и про заслуги,
Сольёт царя сквозь решето,
Зевнув в Пространство на досуге.

Всё навалилось разом вдруг,
Одни проблемы, нет просвета,
А окруженье из хитрюг
Не соблюдает букв завета.

Вот даже каверзный Тартар
Не оправдал надежд: сел в лужу!
Перед Иваном как комар
С своим бессилием наружу.   

Так недалёк и краха час:
Удача, видно, изменила,
Жутьё испортился компас,
Ослаб совсем в ногах страшила.

Весь в гневе к Раде шёл Жутьё.
Он янычар убил с десяток:
— Отправлю всех я в забытьё,
Нет времени для игр и пряток.

Смеркалось быстро, крапал дождь,
Иван в ночь вышел на дорогу —
Где впереди несчётно вёрст,
Они ведут к Жутьё острогу.

И слышен глас дубрав вослед:
«Иди, Иван, да в помощь Боже!
Пусть мать-Земля спасёт от бед,
Вы с Радой ей всего дороже».

Вставали солнце и луна,
Мелькали дни круговоротом,
С утра Иван шёл дотемна
Полями, лесом и болотом.

Там не была земля пустой:
В ней дом русалок и кентавров,
И люди с пёсьей головой
Мечи ковали из металлов.

А птицы с лапами зверей,
С зубами в клюве — крокодила,
Решали, кто из них сильней
В борьбе на краешке могилы?

И змей о сорока ногах
Со львом сражался в поединке
С свирепой яростью в глазах,
Столкнувшись с прайдом на тропинке.

Король свобод, единорог,
Встречал Ивана у дубравы,
Подул солдат ему в висок:
— Ты нужен мне для переправы!

В Пространстве чадном на кону
Стоит душа моей любимой,
Познать та может глубину
Напастей всех, Жутьё творимых.

Там горе с радостью сошлись,
Решая правду этой жизни,
И силой света, тьмы зажглись:
Свой аргумент безукоризнен.

Скачи, родной, сколь мочи есть,
С тобою реки не преграда,
Спасём, дружок, мы девы честь,
Её свобода нам награда.

— Иван, с тобой единорог,
Я знаю сладость, друг, свободы,
На небе нет таких дорог,
Где мне не пели следом оды.

И помогу; затем встречал.
Я от дубрав узнал про горе:
Тартар дома палил, вандал,
Пролив невинной крови море.

Я всё отдам от сил своих,
Прости, — не так, как ты, отважен,
Но буду верен за троих,
Хоть и Жутьё мне сильно страшен.

Где горы, реки и леса
Под звёздным небом, ярким солнцем,
Жутьё посмотришь ты в глаза
И язву вырвешь прямо с корнем.

И только встретим мы дымы,
Кузнец, готовься сразу к бою,
Расплавь редуты вечной Тьмы,
Горнилом стань перед горою.

Не мне учить тебя, солдат,
Я знаю, бил ты и Тартара,
И тот позор создай стократ,
Мир Тьмы не стоит и динара.

Мелькали горы и леса,
Нёс конь Ивана к милой Раде,
С высот глядели полюса,
Слагая песнь о том в балладе.

Кругом безлюдье и тоска,
Позарастали Быль травою,
В стране пожухшего листка
Дышало к плоти всё враждою.

Однажды утром у ручья
На тихой маленькой поляне
Дом видят верные друзья;
И глыбы чёрные в тумане.

Навстречу вышел к ним старик
Седой, горбатый и тщедушный,
Из сказки будто лесовик,
Он встретил словом их радушным.

Гостей хозяин приютил:
Кузнец Иван за стол посажен,
А сам назвался: «Даниил»,—
Он при речах, в руках размашист.

Налил солдату молока
И угостил лесной черникой,
Всё добавлял исподтишка
И звал душою торопыгой.

— Скажи, солдатик, мне родной,
Ты кто такой и сын чей будешь,
Объят великою нуждой
И ищешь чьи в лесу редуты?

Людей не видел я сто лет,
Вокруг медведи да еноты,
Мир поменял давно свой цвет,
Здесь счастье вряд ли вы найдёте.

Всё рассказал отцу Иван
Про годы жизни и про Раду,
И как Тартар исполнил план,
Царю Жутьё лишь быть в отраду.

Тот головой седой качал,
Склонясь, причмокивал губами
И тяжело в ответ вздыхал,
В такт тихо хлопая руками.

Слеза катилась по щеке,
Смахнул её отец тряпицей,
С глазами в дымчатой тоске
Смотрел на алую зарницу.

— Такой уж век, Иван, сейчас,   
Всем достаётся чаша горя,
Пьём вместо мёда скисший квас
И от судьбы ждём приговора.

Судьба не любит, видно, свет,
А может, я и ошибаюсь?
Но тьма справляет здесь банкет,
Я в ней годами задыхаюсь.

Три сына, три богатыря,
Жена-краса, святая дочка,
А утром светлая заря,
Какого ж лучше ждать денёчка?

В леса ходили, на поля,
А жили с потом, жили бедно,
Трудом ухожена земля,
Текли года так незаметно.

Смотри, недавно не был сед,
Жена, дочурка, три сыночка,
А после с неба горы бед
Ломают жизнь корявой строчкой.

Вот день настал, звучал набат,
И вороньё летело тучей,
Кулак с несчастием разжат,
Жизнь закрутилась вихрем жгучим.

Разбой пришёл издалека,
Из тьмы великой — Лютоханом.
Опять не сжалились века,
Сверкая острым ятаганом.

Хан — сын титана и змеи,
Коварство, злоба — всё по крови,
Кричал: «Не знаю судии!
Кто сможет мне надеть оковы»?

Он вправду страшен и могуч,               
И с чешуёй блестящей тело,
Хан будто призрак ада туч;
Считал грабёж великим делом.

Он для деревьев исполин,
Они ему лишь по колено,
Богов из древности он сын,
И жизнь людей ему презренна.

Глаза, язык — всё от змеи,
Клыки, наполненные ядом,
Пощады, враг его, не жди,
Как только встретишься с ним взглядом.

Хан убивал одной рукой,
В крови измазавшись по локоть,
Всё жёг вокруг себя второй,
И жизнь, и прах прибрав под ноготь.

И где пройдёт — повсюду смерть,
Его там власть справляла тризну,
А рабство для живых — десерт, 
И то им ставил в укоризну. 

И вышли днём мужи на брань,
Кто меч держал, а кто и вилы.
Не понесли до Хана дань
И честь свою не уронили.

Три дня звенела кровью сталь,
А богатырский гнев обилен,
По полю нёсся смерти шквал,
Мы Лютохана рать избили.

На этом думали и всё —
Хан поднял флаг на поле белый,
Но подло горя колесо;
У Лютохана мысли зрели.

И много люда не вернуть:
Злодей лишил достойных жизни,
Сгубив на годы счастья суть,
Нанёс удар в престол Отчизны.

Кровь жён, сестёр и матерей
Покрыла горницы утратой...
Жена и дочь там у дверей
Вдвоём растерзанные рядом.

Взбешён свирепый Лютохан,
Казнил семь с пылу генералов,
А зелья выпив целый чан,
Русалок звал из водных залов.

И вышла нечисть из воды,
К стопам припала Лютохана:
— В чём, хан наш тёмный, нелады?
Скажи — мы наведём дурмана!

— Смотрите, головы лежат,
Язык их уверял в победе,
Сейчас бесстыжие молчат,
Став блюдом зверя на обеде.

Побили смертные меня,
Я потерял с позором войско,
Заколебалась Тьмы стена,
А та стыда не стерпит кротко.

Я знаю силу ваших чар
И слов туманных, что погибель,
От них теряет меч сердар,
Он против вас плохой воитель.

Должны вы морок навести,
В нём потеряет враг рассудок,
Да станут мысли нечисты,
И час последний будет жуток.

Брат в брата пусть вонзит свой меч,
Забыв, что мать одна родная,
Кругом замолкнет смертных речь,
Да вспыхнет искра роковая.

— Русалки ночью из воды
На берег вышли вереницей,
Неся на поле глас вражды,
В нём одарив мужей гробницей.

Среди рядов богатырей
Сновали хитрые русалки,
Касаясь нежно до локтей,
Играть с собою звали в салки.

Накрыла братьев бахрома
Невинных вроде бы улыбок,
Сошли мужи совсем с ума,
Не замечая дев ухмылок.

Улыбки братьям их милы,
И соблазнились в час мечтами,
Так в страсти души вовлекли,
Друг перед другом встав с мечами.

И брат родной — уже не брат:
В сердца вонзается железо,
А Лютохан доволен, рад,
Вражда — Олимп головорезов.

Рода исчезли под мечом
Во славу монстра Лютохана;
Зверь, не насытившись плодом,
Заговорил плоть в истуканы.

И я нашёл своих детей,
Мечами в сердце поражённых,
Знай, нет отцу чего страшней —
Смотреть в глаза заворожённых.

Стоят три глыбы пред тобой —
Напоминают час той ночи,
В глазах могильный лишь покой,
Назад бы всё, где взять лишь мочи?

Ты береги себя, Иван;
Любви, удачи и победы!
У Тьмы большой я знаю клан,
Все злобой дикою взогреты.

Но не бывает ночь да ночь,
Её луч солнца разрывает,
Иди, Иван, все тучи прочь,
Любовь надеждой побеждает!          

И попрощался с ним Иван,
И поспешил скорей в дорогу,
Туда, где был лишь Радой зван,
Где нет ни времени, ни срока.

А во дворце в тот час Жутьё
Шёл мелким шагом в спальню к Раде,
Бубнил враньё: «С тобой вдвоём...   
Я отдал кровь добра лишь ради.

А Рада разожгла костёр,
Он неподвластен местным дамам,
В ту ночь князь руки к ней простёр,
В итоге сам столкнулся с драмой.    

Он потерял покой в душе,
Когда услышал: «Мой любимый!»
Отдавши сердце госпоже,
Остался с болью нестерпимой.

А про Ивана нет и слов,
Он кто? Червяк земной, букашка!
И что, всегда собой таков?
Раз счастье держит нараспашку.

Как мог он бросить жизни свет,
Отдать Тартару в поруганье?
Никчёмный, будто ты предмет,
Прервалось Радости б дыханье.

Спросить его: он где блуждал?
Не обретался ли в трактире?
Распетушившись средь зеркал,
С душой динар дарил Глафире?

Ей песни пел под хор цыган,
Ласкал изнеженные ручки
И звал Глафиру на диван,
Пока от Рады он в отлучке.

И подставлял колени ей:
Присесть моля любезным взглядом,
Увлечь старался поскорей,
Морочил голову той златом.

Наполнив ковш хмельным вином,
К ней прижимался очень страстно,
Хитрейшим ставши болтуном,
Шептал на ушко беспрестанно.

И припадал кузнец к стопам,
И обещал он ей монеты,
Звал по-французски ту: «Мадам!»
Уподобляясь в том корнету.

Мол, в жизни лишь она одна
Смогла зайти зарёю в душу
И разбудила ото сна,
И больше всех любезна мужу.

Вот-вот закончится война,
Он заберёт её до дому,
Где с ним не будет век грустна,
Ласкаясь к счастью неземному.

Иван забыл твою любовь!
Ведь три минуло долгих года,
А нас с тобой связала кровь,
Так отчего ж ты ждёшь кого-то?»

Та речь из уст царя Жутьё
Радмилу возмутила страшно:
— Ни капли правды — всё враньё!
Какой итог — тебе неважно?   

И разве можно врать  в глаза
И не краснеть, не запинаться?
Скрывая радость: «Вот слеза!»
Сам продолжая измываться.

И был бы ладен твой рассказ,
Но вот какая заморочка:
Моя любовь, а не приказ
Поставит в нём где надо точку!   

Ты, царь Жутьё, не Бедомук,
Мамлюк: фальшивая личина.
Сам злой, уродливый паук,
Несчастных ловишь в паутину.    

Решил с сестрицею своей
Любовь сгубить себе в угоду,
Ведь дряхлость хуже всех смертей,
Но не обманешь, царь, природу.

И про Ивана только ложь:
Подсунул сказку о Глафире,
А в ней Иван-то не похож. —
В трактирах только дебоширы.

Он с ратным делом у царя,
От тёмной силы чистит Землю.
Бесстрашней нет богатыря.
Девиз его: «Зло не приемлю!»   

Он бьёт друзей твоих и слуг,
Пред ним дрожит любая нечисть.
Отмщенья час пропашет плуг,
С ним обретёшь Жутьё «конечность».

Ивана знаю как себя:
Одни улыбки, вместе счастье;
Не предают сердца любя,
Двоих считая жизни частью.

Жутьё, — ту жизнь не разорвать,
Не властно это даже магам,
Напрасно будешь колдовать,
Судьбу доверив чёрным знакам.

Привыкли вы терзать людей,
Найдя в разбое грязном счастье,
Банкет справляя из смертей —
Приняв кровавое причастье.

Что в жизни мило для людей,
Вам, вурдалакам, всё отрава,
От их страданий вам сытей,
А слёзы — сладость и приправа.

Ты хочешь слышать мой ответ?
Так слушай — порожденье бездны:
Тебе промолвлю только — нет!
И уговоры бесполезны.

Из чаши лучше выпью яд,
Но не предам любовь в темнице,
А ты проклятием объят,
И ждёт тебя, злодей, гробница.

Я слышу иноходь коня
И голос милого Ивана,
Стук боевого кистеня
Под клёкот хищного орлана.

Вдвоём с сестрицою Бедой,      
Пока не поздно, убегайте,
Прикиньтесь жухлою травой,
Себя найти ему не дайте.

Иначе будет ровно так:
Царь сгинет под мечом Ивана!
Его сестра под смех бродяг
Испустит дух в петле аркана.

Затопал в гневе царь Жутьё
И замахал двумя руками,
Сломав любимое копьё,
На слуг бросался с кулаками.

— Я вижу, жизнь вам в благодать,
А ну признайтесь, чьи проделки?
Кто Раде правду мог сказать?
Куда попрятались, как белки?

Без пользы мой едите хлеб,
Неблагодарные прохвосты,
Вы что же думаете, слеп? —
По вечерам кричите тосты.

Всегда лишь пакости от вас,
Одни шу-шу да игры в прятки,
Парад из жалобных гримас,
Потом бежите без оглядки.

Найду изменников — убью!
Не ждите, жалкие, пощады,
Доставлю праздник воронью,
Развешу вас вдоль анфилады.

Тебе же, Рада, мой ответ:
Раз ты ведёшь себя как серна,
Смотри из зеркала на свет,
Не будешь столь высокомерна.

Я не жестокий, выбирай!
Себе темницу да по вкусу,
Дарю в стекле «Тюльпансарай»
И поддавайся в нём искусу.

И закружился в танце царь,
Заколдовал в стекло Радмилу,
В охрану чёрных янычар,
Те служат верно господину.

А сам пошёл сзывать Совет:
«Дела Пространства очень плохи,
Скрипит, как траурный лафет,
Кругом видны, свобод сполохи.

И слышно только: тот разбит,
Другой не может встать с коленей,
А третий вовсе весь дрожит,
В мир блёклых погрузился теней.

Тьму натравлю на кузнеца —
В нём, корень зла больших несчастий,
Обрушу гнев на молодца,
Посмотрим, кто из нас зубастей.

Полки пошлём мятеж давить,
С охраной будем ждать Ивана,
Он потеряет разом прыть —
Поймаем сельского профана.

Совсем с ума сошёл кузнец,
Поднял пяту на власть Пространства,
Найдёт в нём жизненный конец,
Освободит себя от странствий!

Строптивой Раде покажу,
Кто рук любви её достоин,
Не надо верить миражу,
Ведь против Тьмы Иван не воин.

Тем сразу боли две убью,
Возьму всю власть и руку Рады,
Ивана брошу к воронью,
И так избавлюсь от досады».

Собрался поутру Совет
Царей великих специально,
Пред Бездной им держать ответ —
Упрочат как столбы Пространства?

На сотни, сотни вёрст вперёд
Живое всюду уничтожат,
Смотреть не станут, чей черёд,
Стократ их беды приумножат.

Кто червь, кто бог — им всё равно:
Исполнят волю Тьмы и Мрака,
Там будет всё искажено,
Пространству мерзость только в благо!

Отбросив в сторону гербы,
Пред Тьмой и Мраком унижаясь,
Лизали стопы им рабы,
Пространства власть для них святая.

Плясал от радости Жутьё,
Князей, мол, ловко он наставил,
Не подвело опять чутьё:
— Все служат мне согласно правил.

Великий Кат и Лютохан
Бросались друг на друга зверем,
Кричали: «Это шарлатан!
Не верь ему — то лживый терем!»

А змей крылатый Огнедых
Спалить грозился Тихо-Лихо,
Лишь Тьмы и Мрака гром крутых
Вести себя заставил тихо.

Зачитан письменный указ,
Исполнить всё, что прозвучало:
— Настал кровавой мести час —
Сейчас же опустить забрало!

Кругом по миру дым, огонь,
Пространство вышло на разбои,
Оделось в панцирную бронь,
Шумят несчастия прибои.

В последней схватке за своё
Столкнулись Свет и Тьма Пространства,
Ломая времени копьё,
Делили мостик капитанский.

Но знали чёрные князья:
Пространства беды — от Ивана,
В нём силы черпают мужья,
Идя сразить Левиафана.

Пока кузнец ещё живой,
Ничто не свергнет их свободу,
И терем мира — не кривой!
Всегда доставит Тьме ломоту.

Князья кричали: «Зуб за зуб»,
Идя с мечами в Бедобратство,
Смеясь: «Кузнец, наверно, глуп?» —
Задумав глав лишить Пространство.