Иван, Радмила и Пространство. Глава 5

 О.П.Н. — (Отступление перед написанным)               

               
                Ударения: РадмИла. РАда.РАдость.
                ТрюллОв. СомЕр.
                ТартАр. ЛютохАн (Хан).
                БедомУк. «ФукрЫса».
                ТИхо-ЛИхо. «ДобродЕл».
                Змей ВулкАныч ОгнедЫх.
                БедобрАтство. ЛюбобрАтство.
                ВолкодлАк. ГолодогрАд.
                ТюльпансарАй — название дворца.
 
                Пояснения: Обратный полукруг — геометрическая фигура,
                неизвестная человечеству.

                Иван, Радмила и Пространство. Глава 5.



               Глава 5
               


Тартара нет, Уныний нет,
Дышать чуть легче в Бедобратстве,
Их взгляд не гложет больше вслед,
Всё как в обычном государстве.

А там, где Тьма и Мрак везде,
В Пространстве страшном и далёком,
Сердца людей всегда в узде,
Ждёт Рада часа рокового.

Радмила смотрит из стекла,
А по щекам стекают слёзы, —
Без Вани жизнь мне не мила, —
Всем отвечает на вопросы.

К ней служка чёрненький спешит
С вестями о её Иване:
Кузнец Жутьё лишает свит,
Всё меньше стрел в его колчане.

— Мой добрый служка, расскажи,
Как было всё на самом деле?
Здесь слышу я лишь тонны лжи,
От их неправды холод в теле.

Что сокол ясный мой Иван,
Здоров, не ранен ли Тартаром?
О том Хан песни распевал,
Ему та весть — Жутьё подарок.

— О да, Радмила, госпожа,
Тут даже стены замка лживы,
Здесь правда ниже грабежа,
В Пространстве все нутром фальшивы!

Поведал служка Раде всё,
О чём подслушал в разговорах,
Как был лишён Тартар позёрств,
Про дочерей Беды в болотах.

Всё без утайки рассказал,
О чём узнал он сам по замку,
И проскользнул промеж зеркал,
Оставив в них свою хозяйку.

Звала Радмила янычар,
Тех в зеркала всех заключили,
Солдаты с ней в плену у чар,
Им жизнь в стекле — сродни могиле.

Просила стражников своих
И заклинала Белым Светом
Впредь не лишать вестей мирских
И посчитать за то обетом.

Лишь только жалкий глупый раб
До гроба верен господину,
Раб не найдёт свободы зябь,
Ведь в нём нет я, и вполовину.

— Царю мы служим много лет, —
Промолвил старший из охраны, —
Пришлось и нам всем претерпеть,
Когда Жутьё неверны планы.

Подарок мы царю Жутьё:
За тьму рабов для Лютохана
С тех пор его навек ружьё,
Царя безмолвная охрана.

Он лицемерен, многолик,
А мы просты и виноваты,
Рубает головы нам вмиг,
Когда в делах сам кривоватый.

Убийца он, могу сказать,   
Жутьё, людей, всех ненавидит,
Не знал он с детства слова «мать»,
Ему приятнее — грабитель.

Теперь нам в прошлом царь Жутьё:
Его мы слово не признаем:
Глупы мы были, дурачьё,
Сейчас считаем негодяем.

Мы слышим, твой кузнец Иван
Жутьё на поле унижает,
А тот снимает свой кафтан
И в страхе полном убегает.

Бросает рать, стыд позабыв,
Спасая жизнь свою и злато,    
Солдат угрозами накрыв,
Кричит: «Вы сами виноваты!»

Не он Жутьё, не генерал —
Простые грязные солдаты,
И вновь в Пространстве жди скандал,
Полки бегут от сельской рати.

Он бунты на корню душил,
Казнил во рвах солдат бывалых;
В смертях купался крокодил
И возвышал лишь одичалых.

Нам можешь, Рада, доверять,
Ведь кровь, смотри, одна и та же,
Не вправе нечисть звать нас «брат»,
Она для смертных племя вражье.

Не злая ты нам госпожа,
А в жизни первая сестрица,
Взамен не спросим платежа,
Хоть будешь нам когда царицей».

Течёт, течёт времён река,
Но только всё одно и тоже,
И жизнь по-прежнему хрупка,
В своей цене не став дороже.

А в замке рядом шёл Совет,
Там Тьма и Мрак всем угрожали:
«Сломаем каждому хребет,
Кто прежде станет нас вначале.

От кузнеца пришёл позор,
Рабы вокруг воспряли духом
И, подхватив войны топор,
Грозят Пространству днём разрухи.

В том ваша тяжкая вина,
Но, видно, вам милее дрязги,
Ох, и получите сполна,
Нам надоели эти сказки.

Не задирайте вверх носы,
Смотрите — очередь на смену,
Мы не пророним вслед слезы,
Другие выйдут к нам на сцену».

Издали Мрак и Тьма указ:
— Даём великую награду:
Сто сёл и городов зараз,
Жизнь кузнеца — за всё расплата.

А кто поможет кузнецу,
Познает сразу нашу милость:
Язык отрежем наглецу,
То воздаяние за хитрость.

Отправим руды добывать,
Пускай гниёт в подземной шахте.
Ивана станет проклинать,
Который так пришёл  некстати.

На карте Мрак и Тьма вдвоём
Чертили планы для вассалов:
«К Ивану с севера зайдём...
Здесь бьём царей и генералов.

Даём большие вам войска,
Чтоб бунты смертных усмиряли,
Раздели земли донага
И повернули век в начало.

А представители родов
С Иваном в поле насмерть бились,
А не рыдали: «Нет зубов»,
Иначе будет гнев обилен».

И закричал Великий Кат,
Держа в руках стальные путы:
— Пришло мне время в аккурат,
Нельзя терпеть Пространству смуты!

А кроме пут в своих руках
Имел топор он очень острый...
Лишал голов в единый взмах,
Ломал со злобой людям кости.

Он руки кверху воздвигал:
Шли упыри и злыдни к Кату,
А тот их слал за перевал
И улыбался диковато.

На вепря Кат лицом похож,          
С щетиной грубой и клыками,
Брала от вида Ката дрожь:
Ходил везде с большими псами.

Под ним стонала Мать Земля,
Пяты его всяк проклинала,
Смывала слёзы, не дремля,
С тех пят стекали капли яда.

И кто ступил босой на след,
К несчастью, больше не проснётся,
Не встретит утренний рассвет,
Нет у Пространства благородства.   

Ходил Кат в кожаном плаще,
Вокруг обвешанный ножами,
А жил внутри больших пещер,
В которых стон стоял часами.

Кат нечисть слал за перевал:
Пусть в Бедобратстве ждут Ивана,
И словом клятвы всех вязал:
Иначе жди от них обмана.

Прийти Кат следом обещал:
— Найдите только мне Ивана. —
Сам колдовской крутил кинжал,
Им на итоги намекая.

Нам ночью свет даёт луна,
А днём блистает ярко солнце.
Бежит до берега волна,
Ключи холодные в колодце.

Дорогой пыльною скакал
Иван вперёд до милой Рады,
Среди озёр, прудов, зеркал,
А вслед ему дубы кричали:

— Будь осторожен, брат Иван,
Здесь упыри и злыдни, Ката,
Сам видишь ты закат багрян,
И всё кругом, друг, странновато.

Запнулся вдруг единорог,
И воздух пробует ноздрями:
— Ты видишь, Ваня, огонёк,
Вдали горящий за дубами?

Наверно, всё ж, Иван, жильё?
Его дымком здесь сильно пахнет.
Давай поскачем, где жнивьё,
Что полосой идёт средь пахот.   

И прискакали в хуторок,
В лесу который на отшибе:
Три дома с видом на восток,
Стоят у речки на изгибе.

Иван зашёл в избу. Тепло.
Сказал: «Вам здравия желаю»,
В ответ молчаньем обожгло,
В окне жужжит лишь  муха с краю.

И прибраны постель и стол,
Но нежилым с углов здесь тянет,
Из-под пяты уходит пол,
А печь в мистическом тумане.

Три раза кашлянул Иван,
Но ни гу-гу в ответ не слышно,
В углу лежит большой казан,
Я рядом горка бурых шишек.

И будто дом тот позабыт,
И в нём живут одни лишь духи,
Ивану странен в доме вид:
— Топили печь ведь не для мухи?

Кого-то ждут и сами тут,
Но не показывают носа,
А как засну, то украдут,
И не услышу вора поступь.

Хоть не горит в печи огонь,
Но в доме очень даже душно,
И чем туман с печи рождён,
Ответ на то Ивану нужен.

Однако пудом тишина
Висит вокруг, не шелохнётся,
Не клала руки здесь «жена»,
Не пахнет женским домоводством.

Он сел на лавку за столом.
На ужин сыр, кусочек рыбы
И колбасы чуток кружком,
Есть поддержать чем будет силы.

Чу! Сзади шорох и смешок,
Иван мгновенно обернулся,
Заметил тень, мелькнула вбок,
Туман пред нею распахнулся.

— Смотрю я, дом совсем не пуст,
Со мной играют, видно, в прятки,
Проказник странный очень шустр,
В нём прыти больше чем в достатке.

Ну-ну! Посмотрим, что за груздь —
Ты не людской, я вижу жилы,
Я знаю ваших наизусть:
Твоё какое имя, «милый»?

Дубрава правду говорит,
Пришла, видать, прислуга Ката,
Ох, будет горький им визит:
Вручу нечистым предоплату.

Не ждал я вас и не просил,
Вы все не лучше, чем тартары,
Вас одолеть мне хватит сил,
Помажьте пятки скипидаром!

И отложил еду Иван,
И стал он напрягаться слухом,
И слышит где-то барабан,
А может, просто спутал с мухой.

Присел и заглянул под стол:
Лишь пыль на ножках, паутина,
И не скрипит дощатый пол:
— Куда ж ты спрятался, проныра?

Пойду я загляну под печь,
Обычно где лежит картошка,
Себя ты, друг, мог там сберечь,
И надо мною всласть смеёшься.

А может, лёжа на печи,
Суёшь мне фиги из тумана,
От удовольствия рычишь,
В мечтах увидев бездыханным.

И не успел Иван сказать,
А со стола исчезла рыба:
Хозяин, видно, вороват,
Но ходит ловко и без скрипа.

В руке Ивана колбаса,
Но кто-то хочет, дёрнув, вырвать,
Слышны дурные голоса,
Летит в туман кусочек сыра:

— Ух ты! Да это точно вор,
Украл моё, не давши соли,
Терпеть не буду я позор,
Лишу тебя, нечистый, воли.

Ступил на лестницу Иван
И осмотрел кругом полати:
— Ну где ты, странный басурман?
Твои проделки глуповаты.

Пусты полати — ни души,
Но убегают чьи-то тени,
Снуют, как в ветках днём чижи,
Их взгляд со стен пустой, надменный.

Скользят тихонечко под печь
С невнятным хриплым бормотаньем,
Смог разобрать Иван: «Тех встреч...»,
А после: «...Днём последним станем».

Отставил лестницу Иван,
За тенью прыгнул он под печку.
Оттуда крик: «Ну истукан!
Не мог с собою взять ты свечку?

Мне ухо дурень оттоптал,
Прошу, не трогай больше «кудри».
Смотрю, и братик убежал —
Придёт, наверное, под утро.

Иван, скорей бросай меня,
Упырь я вижу на пороге,
Не проживёшь кузнец полдня,
Не отдадим свои чертоги».       

— Меня ты хитрый не стыди,
А ну давай-ка лезь из ямы,
Я за тобою позади,
Но знай: держу двумя руками.

И только вылез, рассмотрел,
Кого держал двумя руками:
— Знаком Ивану ваш портрет,
Встречал его я временами.

Ох, злыдни, злыдни, дураки,
Мне надоело ваше племя,
Вы не живёте по-людски,
Всё время ищете проблемы.

И крепко злыдня он держал,
Ивана тот кусал за пальцы,
Нос старика сучком торчал,
А глазки прыгали, как зайцы.

— Хоть старый злыдень — всё туда,
Спокойно жить совсем не можешь,
И людям вслед с тобой беда
Приносит в дом день непогожий.

А как же, дед, тебя зовут?
— Меня? Мардед Старшой Гундёжка,
Несчастья всем несу я тут,
И ты зашёл ко мне в сторожку.

Сторожка эта на двоих:
Второй — Мардед Младшой Гундёжка,
Он жуть не любит вас, мирских,
Но вот труслив браток немножко.

Без упыря он никуда,
Но с ним брат сразу очень сильный,
И всем тогда от них беда,
Считайте, то дуэт могильный.

Упырь сам бывший ворожей,
Встаёт частенько из могилы,
Напиться кровушки людей,
И чтоб, как он, другие были.

И тех заразой наградив
Под лунным светом у лужаек,
Им объясняет свой мотив:
Бессмертьем вечным соблазняет.

Гляди, Иван: зашёл упырь,
За ним Мардед Младшой Гундёжка,
Теперь с ним братец — богатырь,
Ты превратишься, друг, в лепёшку.

— Ну-ну, ещё поговори,
Мой «Добродел» тебе на ноги,
Не будут так слова храбры,
А то доводят до изжоги.

Поднявши руки, шёл упырь,
Чихал вокруг слюной зловонной,
Пусть расползались ноги вширь,
Упырь шёл к цели непреклонно.

В Ивана он хотел попасть
И сделать жизнь его трагичной,
От Ката в том ему приказ,
Он в разговоре сказан личном.

— Не попаду — так укушу
И назову Иван Подлунник.
Подобен станешь миражу,
Который любят так колдуньи.

Сам выпью кровушку твою
Ох, с наслажденьем, без остатка,
Назначив злыдня в судию —
Закон блюду я для порядка.

Хоть ложно буду обвинять,
Но где, скажи, Иван, защита?
И кто придёт? — кругом все спят,
А ночь в сплошную тьму зашита.

Да и какой быть может суд?
Иван, забудь-ка ты об этом,
Тебе я не подставлю грудь
Под острый кол и амулеты.

На то я главный здесь упырь,
Смотри, какой я бледно-синий,
Меня все величают Сир,
Особо тот вот злыдень рыжий.

Младшой Гундёжка пал на пол,
И господина чмокнул в пятку.
Но тот сказал ему: «Пошёл!!
Убей солдатскую лошадку.

А я с Иваном разберусь,
Старшой Гундёжка мне поможет.
Ох!И противный в доме гнус,
Ну что же от меня он хочет?»

Но тяжек у Старшого груз,
От «Добродела» сводит ноги,
А здесь подпёр ещё «конфуз»,
Не добежать и до порога.

Нагайку вытащил Иван,
И упыря ей взгрел прилично,
Клыки и зубы выбивал,
Упырь визжал час истерично.      

Забыл моментом, кто там Сир,
И вроде б даже где-то главный.
Пусть пожалеет богатырь,
Упырь его поклонник давний.

Но беспощаден наш Иван. 
Хлестал нагайкой — не жалея. 
Вскипая, словно бы вулкан. 
В святом сам гневе — пламенея.

— Ты пол, мерзавец, зачихал! — 
Кричал Иван на лицемера. — 
Но мне не страшен твой оскал, 
Припас я кол для изувера. 

Упырь лежал не шевелясь, 
Язык наружу, и беззубый, 
В глазах его: «Наверно, сглаз? 
А говорили — то для глупых». 

Со взглядом шёлковым совсем 
Упырь старался улыбнуться: 
— Я, не искал себе проблем, 
А то, что молвил, — словоблудство. 

Прости, прости меня, Иван, 
Я не люблю твою нагайку, 
Но бей: пойму я свой изъян, 
В том правда есть — вся без утайки.

— Тебе ли правду говорить?
Ты ложь бездушная по делу,
Твоя в обмане мерзком прыть,
Но я Иван, и я не верю!

Начну нагайкой вас кормить
Я от рассвета до рассвета,
Пусть гнев подскажет: «Ну, я сыт,
К тому ж и песня ваша спета».

Троих заставлю мне служить,
И предадите, братцы, Ката,
Иначе стану вновь сердит,
Поверьте, будет жарковато.

Опять нагайка засвистит
И бедолаг враз приласкает,
На вас не сможет сесть москит:
Лоскутья только от хозяев.

Открыл избу единорог
И затолкал до них Младшого;
К Ивану тот бежал вприскок
С лицом ребёнка озорного.

— Иван! — сказал единорог. —
Ты разберись давай с пронырой:
Хотел спилить мой чудный рог
В порыве злобности звериной.

Травой могильной отравить,
Хваля её, — ну и душиста! —
Не знает нечисть слово «стыд»,
В делах треклятых — норовиста.

Иван Младшого уложил
На стол обеденный с ухмылкой,
Лишился тот под плёткой сил,
И дрожью дёргались поджилки.

— А ну-ка, нечисть: где ваш шик?
Пропал куда-то — я не вижу,
Привыкли сразу на пол, брык,
Не трогать молите глупышек.

Иван промолвил, а затем
Накинул цепи на нечистых:
Его подарок от проблем,
Пускай не просят лучшей жизни.

— За ваши подлые дела
И за загубленные жизни
Вас не отмыть ввек добела,
Вы к людям очень ненавистны.

Но передумал и троих
Послал искать стоянку Ката,
Вкусят иначе боль земных
И сразу вспомнят про солдата.

Гиены бросились искать,
Их свист преследует нагайки.
Держись теперь, Великий Кат,
Остался ты без грязной шайки.

А Кат сидел на валуне,
Точил топор о чёрный камень,
Собой доволен был вполне,
Не ожидая скорой драмы.

И кобели настороже,
Со злобой щёлкают клыками —
Забудь любой о грабеже
И убегай хоть небесами.

Ох, сильно жуткие те псы,
От лезвий смерть намного слаще,
Здесь не коснётся плоть росы,
Исчезнет в чреве, а не в чаще.

Проныры ночью подползли,
Хозяин бывший их дремает,
Теперь Иван уже вдали,
И боль стихает от нагаек.

Старшой Гундёжка говорит:
— Нам кто мешает обернуться?
Солдат нанёс нам тьму обид,
А плётки здесь Ивана куцы.

А Ката знаем сотни лет,
Он нас за мерзости ласкает,
Угроз не шлёт прямых вослед,
Земною карой не пугает.

Ну да, волшебный есть кинжал,
Которым Кат нам намекает,
Но он в кого его вонзал?
Ну разве в доску где в сарае.

А что за вошь, кузнец Иван?
Три дня, наверно, будет роду,
И не тиран, и не титан,
Не поддадимся, братья, гнёту.

И весть к тому же я послал
С одним из воронов в Пространство:
Кто на разбой ещё удал,
Пускай спешат все в Бедобратство.

Забыв предательство на миг,
И будто не было той ночи,
Втроём шептали: «Клеветник!
Союз наш с Катом не порочен».

И вместе к Кату подползли,
Крича: «Будь здрав в веках, хозяин!
...В твоём величии малы,
И врёт кузнец, и не случайно.

Нагайки смертного — ничто,
Ну так, немножко почесались,
Но он пришёл до нас в гнездо
И угрожал нам из пищали.

Поверь нам: ложь! — Ну не могли
Открыть ему твою стоянку,
Мы знаем Ката кандалы
И беспощадную изнанку.

Кузнец Иван — большущий трус,
Лишь крикни на него покрепче,
А то задрал он кверху ус,
На шеи нам набросив цепи.

Ох, если б не было дождя
И мы с Меньшим не поскользнулись,
Ивана б взяли в плен шутя
И посворачивали скулы.

Упырь его почти схватил,
Считай, держал в своих объятьях,
Тащил до свеженьких могил:
К себе на скверное причастье.

Но филин ухнул, он упал,
Иван накинул сразу цепи,
Мужик безродный и вандал...
Наш Кат Великий — твой то жребий.

Я дед Мардед, cтаршой — средь них,
И за троих тебе глаголю:
Не помним мы славней других,
Чем Кат Великий с злобной волей.

Ты вызывай его на бой,
И мы поможем, если надо,
В таких делах мы не впервой,
А то нам даже скучновато.

Сам видишь, чешемся мы как —
Давно охота сделать мерзость,
Лишь не попасть опять впросак,
А так во всём ты нам доверься.

Иван-то, кстати, пустослов,
Смеясь, о Кате отзывался:
«Я вытирал им пять углов
Везде, когда с врагом сражался.

Да и про яд с его пяты —
Большая выдумка для смертных,
В словах тех много ерунды
И сказок лживых и бесчестных.

А, надо на ночь ноги мыть,
Тем соблюдая гигиену,
А то разит, как от копыт,
Любой умрёт так непременно».

— Вы что плетёте, мелкота,
Вам языки поотрезаю,
Вы это, может, неспроста,
И вам-то лёгкая досада?

Сознались сразу б без вранья:
Не одолели, брат, солдата,
Следы заметил я битья,
А вы по сути плутоваты.

И нет мозгов, гляжу, совсем,
Кузнец, решили, вам поверит,
Ему предатели затем:
Он в тишине свой план оценит.

Кузнец здесь рядом и глядит,
Как подобраться к нам хитрее,
И оформляет свой вердикт,
Смеясь, что мухи вас умнее.

И тихо взвизгнул Ката пёс,
То «Добродела» явный почерк —
Трёх душегубов он унёс
В туман дубравы тёмной ночью.

Кат оказался очень прав,
Вся троица пропала утром,
Пронёсся шёпот средь дубрав:
— Без них здесь стало поуютней.

Ты молодец, солдат Иван, —
Очисти нас от этих лживых,
И будь ты в деле этом рьян,
Дубравы любят справедливых.

И встал злой Кат среди берёз,
Как вепрь, мотал главой косматой,
В руках топор, волшебный нож,
С улыбкой хищной диковатой.

Принялся словом колдовать,
Сталь заклиная жуткой клятвой:
— Вам всё едино, чья-то рать,
Всегда порадуете жатвой.

Лети ты, нож мой колдовской,
И порази Ивана в сердце,
Пусть не вернётся тот домой, 
И с ним погаснет смертных вера.

А ты, топор, меня храни,
Перехватив Ивана стрелы,
Затем смутьянов мы казним,
Ломая сталью смертным члены.

Летал в дубраве Ката нож:
«Я птица хищная на небе,
Всю тварь лесную брошу в дрожь:
Гадайте, чей же это жребий?

Ищу Ивана-молодца,
Приказ от Ката: «Жалить в сердце!»
Лишу людей их храбреца,
Чем докажу я Кату верность».

И свист кинжала будит лес,
А воздух волнами играет,
Идёт Иван наперерез,
Услышав крики сиплых чаек.

Кинжал встречает «Добродел»,
Один удар — и нет кинжала!
Ты, Кат, так точно не хотел,
Твои бессильны ритуалы.

В кустах колючих Ката псы
С остекленевшими глазами,
С клыками жёлтыми в грязи —
Они недавно смертных  рвали.

На псов Иван и не взглянул,
И вышел на поляну к Кату,
А тот задумчив и понур,
Глядит сам в сторону солдата. 

Он очень сильно озверел,
Издалека его унюхав,
И с криком ярости присел,
Перепугав лесного духа.   

— Иди, Иван, я разрублю
Тебя на мелкие кусочки,
Я непомерно, смертный, злющ —
Убил ты слуг безлунной ночкой.

Где верный мой стальной кинжал,
Три пса — те ужас наводили,
Упырь, который кровь сосал?
А злыдни были чем не милы?

— Их лица видеть хочешь, Кат?
Они все там, где ваша гибель.
Убью я тех, кто им собрат, —
Иван, отмщенья утешитель.

Иван то Кату по плечо,
Хоть ростом сам солдат два метра,
Но Кат смеялся: «Мужичок,
Подъел бы каши для размера!

Пока не сделал я щелчок
И не убил тебя что муху,
Кричи, кузнец: я занемог,
А то я туг, Иван, на ухо».

Крутил секиру, будто трость,
Рубил Кат белые берёзы,
Внутри его кипела злость,
Ручьём от гнева лились слёзы.

Он знал, не сможет совладать,
И ждать конец судьбы недолго,
Гадать ходил пять дней назад,
И вой прощальный слышал волка.

Но всё же он мечтал во снах:
— Его минует эта чаша —
Она Ивану суждена,
Испьёт солдат её у кряжа...

Им всё равно, кем погибать, 
У них всю жизнь пусты карманы,
И смертных век коротковат,
Одно им имя — тараканы.

Великим стали величать
В Пространстве Ката за заслуги,
Но чин ему тот мелковат,
Добьётся знака: Всемогущий.

Совет ближайший порешит,
Когда рассмотрит он заявку,
И будет всё без волокит,
Тому гарантия — удавка.

Солдат не смеет победить,
Тогда ведь Кат не Всемогущий,
А в родословных так: бандит,
Простой палач без преимуществ.

Удар, удар, ещё удар,
Мелькает лезвие секиры,
Покажет Кат кровавый дар
И опозорит власть мундира.

Деревья Кат вокруг ложил,
За князем просека уж следом,
Но всё ж солдат недостижим,
Храним защитным амулетом.

Гектара два срубил палач
И разметал лес по оврагам,
Кричит: «Иван, ты не чудачь,
Не зли меня гусиным шагом.

Смотри сейчас я размахнусь,
И не найдут тебя вовеки,
Узнаешь смерти страшной вкус —
То ждёт любого человека.

Таких Иванов тьма легла
На эшафотах и в сраженьях,
От Тьмы и Мрака мне хвала,
А вашим близким жизнь в мученьях».

Кого решил палач пугать,
Ивана, кто в молве бессмертный?
Ты жилой ратной сыроват,
Конец твой будет незаметный.

Известно всем: Иван — кремень,
У кузнеца стальные нервы,
Но друг его, меч «Добродел»,
К врагам бывает и не сдержан.

Секиру в крошки изрубал,
Сказал: «Расплата за дубраву, 
За тот бездушный мерзкий бал,
Которым твой хозяин правил».

Иван взял в руки «Добродел»:
— Пойдём родной, приструним Ката?
А то рычать на нас посмел,
Его к нам речи грубоваты.

— Эй, Кат, — кричал ему Иван, —
Иди ко мне, ты заблудился?
Ох, лиходей, — попал в капкан,
Сейчас умрёшь — слетит ухмылка.

Над лесом рёв, шагает Кат,
Сметая всё и вся от злобы,
К Ивану прямо на закат,
Но ноги вязнут в чёрной топи.

Подарок матушки-Земли,
Ковёр под ноги лиходею.
Но Кат кричит: «Не веселись,
Иван, достану, я сумею!»

Однако топи сжали грудь,
И просит Кат уже пощады:
«Не дай, Иван, мне утонуть,
За то проси любой награды».

Взмахнул мечом Иван: «Умри!» —
Конец жестокому злодею.
Не встретит больше он зари,
Свою закончив эпопею.

Смотрите все и знай, народ,
Без головы — разбойник грозный,
Язык на корень, нос в пенёк,
Его таким мы и запомним.

И в ножны меч Иван вложил:
— ...Я, «Добродел», тобой доволен.
Пространства ты лишаешь жил,
В которых сила злобной воли.