Прощённое воскресенье Тяжело в учении, легко в бою

Леван заглянул к Маркусу вечером, прошагав полчаса под пронизывающим ветром с Невы. Странно, но он – безумно любивший горное солнце – начинал привыкать к этому желанию продрогнуть до костей. Стылый воздух Питера лучше всего подходил к настроению после смены в госпитале.

До работы в «травме» ему и в голову не приходило, что война идет и здесь. О войне в Грузии он знал всё: они бежали от неё сюда, в тихую Россию. Леван даже говорил Полине: «Ты счастливая, русские не видели войны после распада Союза». Однако жизнь быстро внесла правки: русские оказались разными. Одни, в «адидасах» и кожанках, «очищали» город от гопников и «нацменов», другие искали астральную любовь в «Планетарии», третьи восстанавливали конституционную законность в Кизляре и Моздоке. А они с Полиной будто жили вне времени и пространства – в своей комнатке на Пугачева.

Леван еще не до конца осознал масштаб происходящего, но чувствовал: что-то идет не так. С его родного Кавказа в Питер бесконечно везли раненых. Анамнез был коротким: осколочные, подрывы, огнестрелы. Мучаясь от бессилия и желая помочь этим ребятам, Леван решил во что бы то ни стало разобраться в самой механике таких ранений.

К его радости, у Маркуса он застал деда. Невысокий, сухой Аркадий Михайлович был легендой ленинградской медицины: пережил блокаду, «дело врачей» и самого «Навуходоносора» – так он называл Сталина. Профессор всегда придирчиво изучал друзей внука и при первом же знакомстве в лоб спросил, как Леван относится к «великому грузину».

Леван тогда лишь пожал плечами. В тбилисской интеллигентной среде Сталина давно списали в кумиры дальнобойщиков. А о репрессиях в семье Левана в сытые восьмидесятые не вспоминали – хватало других забот. В ответ на это молчание Аркадий Михайлович не стал читать нотаций, а пустился в воспоминания. Надо отдать должное: Аркадий Михайлович говорил так, что его можно было слушать вечно. В рассказах старика неприглядная правда виртуозно мешалась с красивым вымыслом – талант живописать события в этой семье явно был наследственным.

– Одобряю твое решение пойти в «травму», – заметил дед, заходя в библиотеку.
Леван как раз листал атлас Синельникова какого-то довоенного года издания – в роскошном оформлении.

Пока Маркус на кухне соображал насчет вечернего чая, старик добавил:
– С такими музыкальными пальцами выходят хирурги «от бога».

Леван бережно закрыл раритет и непроизвольно взглянул на свои руки, сплошь в мелких ссадинах от каталок. Он вопросительно посмотрел на вернувшегося Маркуса: «Дед не в курсе, что меня отчислили?»

Старик хитро прищурился и потянулся за трубкой, которую явно прятал от домашних.
– Кто не падал – тот не поднимался, – ответил он сам. – Отчисление ради работы санитаром – поворот сомнительный, но раз звезды так легли, значит, это кому-нибудь нужно? – Он по-приятельски подмигнул.

Леван и не догадывался, каким жестким мог быть этот добродушный старик на кафедре или в операционной. Сейчас он видел только поддержку.

– Вижу, как ты на этот атлас смотришь. Как монах на святыню, – Аркадий Михайлович вдруг оборвал себя и закончил иначе: – Нет, лучше: как голодный на шампур с мцвади.
– Деда, потише, – фыркнул Маркус, разливая чай по тонким чашкам. – Мама услышит твои метафоры – и прощай курение в библиотеке на неделю.


– Моя дочь не станет спорить с отцом по пустякам, – отмахнулся профессор и снова повернулся к Левану: – Так что там у вас на Суворовском? Потише стало? Хасавюрт наконец-то «устаканил» доставку чеченских бортов?

Леван кивнул. После соглашений прошло месяца три. Самый ад в «травме» он не застал, война формально закончилась, но в госпиталь всё еще везли тех, кто подорвался на «лепестках» – минам было плевать на мирные договоры.

– Да, прибывает в разы меньше. Но раны тяжелые: рваные, голень в труху. Я потому и заехал к Маркусу. В госпитальной библиотеке учебники старые, про минно-взрывные там – пара абзацев.

– В учебниках, голубчик, всегда пишут про «идеальную» рану, – Аркадий Михайлович тяжело поднялся и подошел к стеллажу. – «Лепесток» – это не физика, это подлость. Он не убивает, он калечит, чтобы выбить из строя еще двоих, кто будет раненого тащить.

Старик попросил внука достать стремянку и найти на верхних, пыльных полках среди канцелярских папок ту, что помечена «44».

– Возьми. Я отдавал её зятю когда-то, но начмеду мои записки ни к чему. Да и внук скорее пойдет по стопам отца, чем по моим. Раз история повторилась, ты следующий, кому это пригодится: минно-взрывные из Пруссии. Сорок четвертый. Немцы, как в сказке про чудесный гребешок, прикрывали свое отступление – не продраться было сквозь эти стальные зубья.

Леван развязал пожелтевшие тесемки. Первый лист гласил: «К выработке методики терапии военной травмы в зависимости от глубины проникновения и сопутствующей симптоматики». В груди что-то дрогнуло. Такое острое, почти физическое чувство узнавания он испытывал только от прикосновений Полины. Здесь, в тишине библиотеки, среди запаха табака и книжной пыли, его настигло ясное, как в добром сне, прозрение.

Никакой он не неудачник, как в сердцах припечатал отец. Не «потеряшка» с каталкой и уткой, пристроившийся вслед за Игорем в госпиталь. Он – будущий врач. Внук Шалвы Гиоргадзе, одного из лучших хирургов Тбилиси.

– Моцодеба, как говорит мой дед – по-русски это «призвание» или «внутренний зов».
Кто-то должен был одним словом изменить будущее Левана. Родной дед остался за горами, зато рядом оказался старый профессор – тоже дед, хоть и чужой.

Аркадий Михайлович не строил из себя мистика. Больше всего в жизни он ценил умение обходить потери «лобовых атак» элегантным маневром. Идти напролом, когда ситуация против тебя – значит множить просчеты. Именно этому, судя по его рассказам, учила история врастания евреев в Российскую империю.

– Матушка-гусарыня соизволила пригласить наших праотцов заселять выдуманную ею пустошь, – рассуждал профессор. – Пустошь была природная, а вот прожект – чисто умозрительный. Назвали его Новороссией. Там, где оплот Петра – там Старая Россия. Старшая. А куда Екатерина отправила безземельных приверженцев веры моих отцов – там был наш Новый Свет.

Аркадий Михайлович хитро улыбался, и становилось ясно: российские Потемкины да Орловы для него – лишь игроки вторых ролей, способные на сиюминутный гешефт, но лишенные дара предвидения. Ударить табакеркой в ухо законному императору ради благосклонности бойкой красотки – много ума не надо.

Левану, далекому от этих лабиринтов, легенды профессора казались шутовским калейдоскопом, лишенным горского духа. В судьбе Екатерины, соучастницы убийства мужа-царя, он не видел драмы, достойной царицы Тамары. Но в одном он был с профессором не согласен: Леван уже выбрал сторону Павла I. Ведь именно Павел заложил Медико-хирургическую академию.

Не будь того указа, дед Шалва никогда бы не приехал учиться в Ленинград, не убедил бы сына перевезти семью, и жизнь Левана сложилась бы иначе. А он не хотел другой судьбы – без этого города, без друзей и без Полины.

Но всё это было сегодня, а тогда... Немка, видя, что ей досталось дикое королевство, где достойного лекаря днем с огнем не сыскать, удумала заманить к себе ученый народ. И выходило так, что приглашенные ею люди лишь сделали вид, будто им нравится авантюра с освоением пустошей, а сами имели на примете совсем иные дела.

– Но дядя Гурам говорит иначе, – мягко вставил Леван, пытаясь нащупать разницу между «в огонь и в воду за обет» и философией, где обет – это лишь слова, писанные вилами по воде.

Дядя Гурам мечтал о другой Грузии и другом Петербурге – мире чести и слова. В реальности же всё выходило по слову деда Аркадия: жена с сообщниками убивала мужа и объявлялась Великой, а некий сын Софии-Шарлотты Прусской, рожденный в Берлине, являлся в Россию, назывался сыном отравленного царя Алексея и основывал столицу имени себя. И в старую Москву – ни ногой, из страха, что верноподданные прикончат его так же быстро.

– Дедуля, не пудри мозги, – не выдержал Маркус. – Леван запутается в твоих играх разума. Давай по учебнику: Петр Первый – сын Алексея Михайловича, а не какой-то там его дочки Софьи, точнее уже на тот момент Софии-Шарлотты.

– С какой стати я должен потакать вашему Миллеру? – вспыхнул профессор. – Этот немец навязал вам не историю, а несусветную ложь. Я был в Пруссии, заходил в берлинский Шарлоттенбург и видел там портрет юного Петра в латах. Подарок родителям кронпринца! И висит он там не для красоты, а по праву крови.

«Дедушка или отец – разве это важно?» – Леван окончательно терялся в этом споре. Ему вспомнилось, как дядя Гурам объяснял передачу короны царице Тамаре, а не незаконному сыну Георгия.

– Сын моей дочери – мой сын, а сын моего сына – чужой сын, – процитировал Леван вслух старую горскую мудрость.

Аркадий Михайлович замолчал на полуслове и с интересом взглянул на гостя.

– Отлично! – рассмеялся он. – Зришь в корень. В Грузии всегда знали цену чистоте крови лучше, чем в наших петербургских канцеляриях.

Старик вдруг резко сменил тему:
– Назначал уже свидания девушкам у Пушкина?

Леван качнул головой: в ту пору девушки у него еще не было.

– Всё впереди! Пушкина, кстати, после дуэли тоже наши лечили – был такой хирург Христиан Соломон. Не будь его знаний и связей, нас бы давно в те самые пустоши выселили.

Сегодня, узнав о новом месте работы Левана, профессор взялся вспоминать историю госпиталя на Суворовском.

– Деда, может, Левке неинтересно? – попытался вклиниться Маркус.

Но Леван, воспитанный в почтении к старшим, протестующе поднял руку: старший имеет право высказаться.

– Царь Николай тогда опасался, что мы слишком укрепимся в столице, – продолжал старик. – Паспорта не продлевали, а беспаспортных – в арестантские роты.

Левану это было знакомо не понаслышке. Среди родных, бежавших от войны в Питер, каждый второй жил на птичьих правах, откупаясь от участковых и стараясь не мозолить глаза власти. Так жили и дядя Гурам, и дядя Иракли.

– Тогда-то среди наших и была создана подпольная община, – профессор заговорщицки понизил голос, – чтобы помогать своим. В госпитале на Суворовском тоже были люди.

– У нас это называется землячество. Диаспора, – кивнул Леван.

Дедушка Аркадий выразительно взглянул на внука: мол, «а я что говорил, это интересно не только мне!».

– Десять мужчин – это уже миньян. А если они официально служат государству, в войсках или полиции, им дозволено узаконить свою молельню. Мой дед рассказывал: в Николаевском военном госпитале на Песках был наш миньян, пока начальство не решило отобрать комнату «для более важных нужд». Тогда Песковская молельня наняла помещение по соседству. А когда евреям запретили служить на флоте и закрыли их точку в Крюковских казармах – они перебрались к нам. Так общины и крепли.

Из слов деда складывалась карта того, первозданного Петера, где Николаевский госпиталь на Песках превращался в нынешний армейский госпиталь на Суворовском – тот самый, куда Леван попал санитаром. Как метко заметил старик: раз звезды так легли, значит, «это кому-нибудь нужно».

– Видишь ли, Леван, – Аркадий Михайлович выпустил облако дыма. – В девятнадцатом веке у нас шла своя внутренняя война. Между теми, кто хотел «выкреститься» и стать больше русским, и теми, кто держался за миньян. Ассимиляция – штука соблазнительная, но коварная. Мой отец был из выкрестов, и его мать, моя бабушка Геля, запретила ему приходить в дом – не хотела неприятностей остальным детям. Отец не держал обиды. Он считал, что имеет право служить той родине, которую выбрал сам. И я так думал. Даже когда оперировал в полевых условиях – думал так же.

Леван замер. Он вспомнил дядю Тимури, который остался в Тбилиси и наотрез отказывался приезжать в Питер, вечно конфликтуя с братом. Теперь у этого противостояния появилось точное определение – ассимиляция.

Вскользь Аркадий Михайлович упомянул момент, когда понял свою неправоту. «Дело врачей». Тогда он и помыслить не мог, что его родной дядя – «врач-убийца». Он списал всё на врачебную халатность – явление опасное, но не предумышленное. А потом родина, которую выбрал отец, стала тяготиться евреями. Без разбору. Особенно, когда к власти пришли другие евреи, противники «выкрестов».

 Старик не желал внуку такой непоследовательной в своих решениях страны.

– Выбирая между народом и новой родиной – выбирай народ, – дед Марка чуть приподнял руки ладонями наружу, будто сдаваясь, но мысли его уже перескочили на другое. – На Суворовском... если ты «просто санитар» – ты никто. Но если ты внук Шалвы Гиоргадзе, который временно держит в руках утку, – ты непобедим. Не дай этому городу размыть твой контур, парень. Ищи своих. Не по паспорту – по духу.

Выяснилось, что Аркадий Михайлович знал в госпитале на Суворовском каждого второго, и Левану следовало в любом затруднительном деле обращаться к нему. Пока таких дел не было: в «травме» лежали в основном ребята из Чечни, гражданских привозили редко, только в самых тяжелых случаях.

Как раз такой случай выдался в прошлую смену. Криминальный. Семейная драка.
– Отец с сыном? – мгновенно догадался дед.

Леван мотнул головой:
– Хуже. Закрытая ЧМТ, перелом носа, обширные кровоподтеки…

– Букет налицо, – кивнул Аркадий Михайлович, и его взгляд мгновенно стал медицински-холодным. – И кто же автор этого «натюрморта»?

Оказалось, потерпевшего отделали отец с сыном. Драку начал парень – сын женщины от первого брака. Жили они тут же, на Суворовском, в одной комнате коммуналки: мать с сожителем, бывший муж и взрослый сын. В тот вечер у них было застолье, а ночью, когда все улеглись – кто на кровати, кто на раскладушке, – сожитель с матерью захотели «идиллии». Шум разбудил сына. Парень взбесился и начал стаскивать хахаля с матери, а проснувшийся отец (бывший муж) бросился сыну на подмогу. Вдвоем они и спустили бедолагу с лестницы, предварительно отколошматив на площадке.

Женщина, приехавшая с пострадавшим в госпиталь, всё причитала в приемном покое:
– И что на них нашло? Сын-то вообще трезвый был...

Аркадий Михайлович, выслушав этот коммунальный триллер, выразительно хлопнул ладонями по коленям:
– Ладно. Медицина в таких случаях бессильна.

– Да нет же! – горячо возразил Леван. Он решил, что профессор сомневается в дежурной бригаде. – Он будет жить, Аркадий Михайлович! Гематому дренировали, нос вправим...

– Жить? – Винер искренне удивился, глядя на Левана как на наивного ребенка. – Да я не про него, голубчик! Я про мамашу. Её бы за хатули – и за сто первый километр, в Бокситогорск! Чтобы не устраивала античный театр в одной комнате с бывшим мужем и взрослым сыном.

Профессор покачал головой и снова потянулся к трубке.
– Ты, Леван, запомни: хирург латает тело, но дурость не оперируется. Вот сидит она в приемном, невинная мымра, и переживает: чтоб и одному не очень досталось, и тем следом поменьше влепили. А ведь там стены помнят блокаду... Да и не только стены.

Левану раньше и в голову не приходило сопоставить бытовуху с понятием родства: мать, отец, сын.

– Зарэзал бы... – будто кто-то невидимый с грузинским акцентом резюмировал за плечом.

Леван вздрогнул. Голос не был потусторонним – шутка Маркуса идеально легла в тему разговора.

Уже по пути домой, на Пугачева, Леван пытался осознать урок: ассимиляция с этой семейкой из коммуналки, с пацанами в «адидасах», с искателями астрала в «Планетарии» – возможна ли она для него в принципе?