3 Освобождение

И тогда я полюбил прозу.
Не сразу, не вдруг. Сначала было удивление, потом интерес, потом восторг, а потом — глубокая, тихая любовь. Та самая, о которой пишут в романах. Потому что проза дала мне то, чего не могла дать поэзия.
В горах говорят: «Узкая тропа быстрее приводит к вершине, но широкая долина даёт простор дыханию». Поэзия была моей узкой тропой. Проза стала широкой долиной.
В стихах я всегда мучился. Это была прекрасная, сладкая мука, но мука. Рифмы требовали жертв — приходилось жертвовать точными словами ради размера, глубиной мысли ради ритма, полнотой чувства ради последней строчки. Как будто пытаешься налить озеро в кувшин: сколько ни лей, всё равно выльется больше половины.
В прозе же кувшина не было. Был океан.
Я мог писать всё, что хочу. Мог описывать запахи и звуки, цвета и оттенки чувств. Мог останавливаться на мелочах, которые в стихах пришлось бы выкинуть за ненадобностью. Мог показывать героя не одним ярким мазком, а сотнями маленьких штрихов, из которых постепенно складывался живой человек.
В горах говорят: «Чтобы разглядеть лицо горы, нужно отойти от неё подальше». В поэзии я стоял слишком близко к горе. Проза позволила отойти и увидеть всё целиком.
Помните, как читатели говорили: «Мы хотим, чтобы ты полностью раскрыл своего героя»? Теперь я понял, что они имели в виду.
В стихах герой — как вершина горы: видна издалека, красива, величественна, но подойти близко нельзя. В прозе же ты идёшь с героем по тропе, видишь, как он устаёт, как вытирает пот, как останавливается перевести дух. Ты слышишь его дыхание, чувствуешь его боль, разделяешь его радость. Ты живёшь с ним одной жизнью.
И вот что удивительно: когда я начал писать прозу, я вдруг обнаружил, что стихи никуда не делись. Они остались. Просто теперь они живут внутри прозы, как золотые прожилки в горной породе. Местами текст вдруг начинает звучать особенно, ритмически, почти стихотворно — и это не потому, что я старался, а потому что само так легло. Проза впитала в себя поэзию, переварила её и сделала частью своей плоти.
Вот тут и вспомнилась мне одна притча, которую я услышал в детстве от старого пастуха.
«Однажды горец, славившийся на весь аул своим красноречием, решил построить дом. Он выбрал лучшие камни в ущелье, обтёсал их гладко, один к одному. Стены вышли ровные, прочные, на загляденье. Но когда дом был готов, людям почему-то не хотелось в нём оставаться. Было в нём холодно и пусто, хоть и красиво.
Тогда пришёл старый мудрец, взял горсть земли и горсть сухой травы, смешал их с водой и замазал щели между камнями. Потом взял золу из очага и добавил в глину. И дом задышал. Стены стали хранить тепло, а в щелях поселились звуки — ветер запел в них, как в горле флейты.
— Что ты сделал? — спросил горец.
— Я добавил того, чего ты не хотел замечать, — ответил мудрец. — Ты строил из чистого камня, как строят стихи. Но дом для жизни должен быть из глины. Глина держит тепло. Глина помнит дождь. Глина — это проза, в которой замешана душа».
Так и я понял: мои стихи были тем самым гладким камнем — чистым, звонким, благородным. Но проза стала той глиной, что позволила сложить из камней дом, где тепло и где хочется жить.
Наверное, это и есть та самая свобода. Свобода не выбирать между стихами и прозой, а позволить им быть вместе, как огонь и глина в очаге. Свобода не загонять себя в рамки, а просто писать — как дышится, как живётся, как слышится.
Как в той пословице: «Не разделяй того, что соединила природа». Поэзия и проза были соединены во мне самой природой слова. И когда я перестал их разделять, я наконец-то услышал, как говорит моя душа. Не поёт и не кричит, не шепчет и не плачет — а именно говорит. Долго, спокойно, мудро. Как разговаривают в горах после долгого дня, сидя у очага, когда сказано уже всё важное, а молчать ещё не хочется.