Сказка про Самарского Волжского Сома

В самой сердцевине Волги, под крутым самарским яром, где вода темна и холодна даже в самый жаркий полдень, лежал на илистом дне старый сом. Его звали Царь-Батюшка, и было ему от роду, может, сто, а может, и триста лет. Знала его вся река, от Жигулевских ворот до самых низовьев. Не рыба это была, а сама душа глубины, хранитель покоя и тишины.
Чешуя его, крупная, как медные блюдца, позеленела от времени и покрылась тонким узором из речного перламутра, словно летопись течений и паводков была на нем записана. Усы, два толстых, будто якорные канаты, плыли впереди него, ощупывая тьму, улавливая дрожь на мили вокруг. Глаза, огромные, желтые и неподвижные, видели не свет, а саму суть вещей: печаль затонувшей лодки, радость играющей стаи окуней, медленный гнев оползня.
Жил он своей размеренной, вечной жизнью. Слушал, как поют наверху бурлаки, и ворчал про себя, что песни стали не те, слабее. Чувствовал, как от берега отчаливают новые пароходы, и железная дрожь их винтов была ему неприятна. Он помнил времена, когда по реке скользили только расшивы да струги, и их деревянные борта пели ему песни, похожие на шелест камыша.
Но больше всего любил он тишину предрассветную. Тогда он, чуть шевеля мощным, как весло, хвостом, поднимался с ямы и медленно плыл вдоль спящего города. Его темный плавник, словно черная лопата, рассекал воду у самой поверхности. Он видел огоньки в окнах, слышал сонный храп с барж, чувствовал биение сердец тех, кто спал неспокойно. И в нем, старом и холодном, шевелилось что-то похожее на заботу. Это была его вотчина, его глубоководное царство, и всё, что плавало, тонуло или стояло на берегу, было под его незримым присмотром.
Однажды в его мир ворвалась беда. Он почуял ее задолго до того, как она случилась. Горькая, маслянистая струйка просочилась в чистую воду. Потом еще. И еще. Это текло с нового завода, что вырос на берегу, как гриб после дождя. Смрадная жидкость убивала все живое. Рыба, задыхаясь, уходила на глубину, к его ногам. Вода, которую он вдыхал жабрами, отдавала железом и смертью. Тишина его царства была нарушена чуждым, ядовитым гулом.
Царь-Батюшка прогневался. Гнев его был не быстрым, как у щуки, а медленным и неотвратимым, как движение пластов земли. Он перестал есть. Он лежал в своей яме, и желтые глаза его в темноте glowed тусклым, зловещим светом. Река заболела, и он болел вместе с ней.
А наверху, между тем, жил мальчик. Звали его Мишка, сын рыбака. Он больше всего на свете любил Волгу и знал каждую заводь у самарского берега. Первым заметил он, что рыба пропала. Первым увидел масляные пятна на воде. И первым, в одно туманное утро, увидел темный, огромный плавник, застывший у поверхности посреди этой скверны. Это был плач реки. Это была бессильная ярость глубины.
Мишка не знал легенд про Царь-Батюшку, но сердцем понял, что видит самого хозяина. И что хозяин этот умирает. Мальчишка не побоялся. Он бросился в контору к отцу, к соседям. Кричал, что реку губит, что надо что-то делать. Сначала смеялись над ним. Но он был упрям, как самарец. Таскал всех на берег, показывал мертвую рыбу, тыкал пальцем в масляные разводы.
И люди, наконец, увидели. Не глазами, а тем же сердцем. Увидели, что гибнет не просто «рыбное место», а душа их реки, кормилицы. Поднялся шум. Пошли к фабриканту, к управляющему. Не с угрозами, а с тяжелой, молчаливой силой, которую не остановишь. «Нельзя, – говорили. – Так нельзя. Задушишь реку – задушишь и нас».
Долго ли, коротко ли, но стоки прекратились. Не сразу вода очистилась, но ядовитая струйка иссякла. Первой вернулась мелочь. Потом, осторожно, более крупная рыба.
В ту ночь Царь-Батюшка снова поднялся с ямы. Он плыл медленно, жабрами фильтруя воду. Горький привкус уходил, сменяясь знакомым, холодным и свежим вкусом родной воды. Он проплыл вдоль всего города, и желтые глаза его сканировали берега. Завод стоял, но теперь от него шел только дым, а не яд. А на пристани, под фонарем, сидел маленький человек и смотрел на воду. Человек этот пах рекой, тревогой и надеждой.
Старый сом остановился напротив него. На мгновение его спина, темная и мшистая, показалась из черной воды, освещенная желтым светом фонаря. Мишка замер, увидев этот живой остров, этот древний, покрытый временем плавник. Они смотрели друг на друга – мальчик и дух реки.
Потом сом тихо вздохнул, выпуская пузыри, которые, как жемчужины, лопнули на поверхности. Это было спасибо. Или обещание. Он медленно развернулся и ушел вглубь, к своей яме под яром, чтобы снова хранить покой и тишину.
А Мишка с той поры стал лучшим рыбаком на всем самарском берегу. Но никогда в жизни не ловил он сомов. Говорил, что с хозяином нельзя воевать. Его нужно уважать. И иногда, в тихие предрассветные часы, ему казалось, что видит он у самого берега два желтых, неподвижных огонька, которые смотрят на него с пониманием и тихой, древней мудростью.