Самарская музыкальная артель. сказка

В городе Самаре, что на Волге-матушке стоял, не только хлебом да торговлей славился. Была в нем особая сила – сила песни. Не той, что в теремах за прялками поют, а вольной, широкой, что рождалась на самой реке, в поле за покосом, да в душных цехах железных дорог. И собралась как-то эта сила в одну точку, в маленький домик у Вознесенского спуска, где жил бывший регент хора, а ныне счетовод Степан Игнатьевич Коробейников.
Собралась не сама собой, а тоской нагнанная. Тоска была по настоящему, по тому, что душу изнутри греет и распрямляет. Собрались люди разные: механик Павел с пароходных мастерских, голос как труба медная; учительница Анна Васильевна, знавшая все городские романсы; двое братьев-грузчиков, Федор и Егор, чьи басы, казалось, поднимались со дна речного; несколько девиц с ткацкой фабрики, звонких, как жаворонки. И запевала всему – цыганенок Алеко, сирота, взятый на кухню одним трактирщиком. У него скрипка пела так, что и слов не надо было.
Степан Игнатьевич, человек строгий и тихий, собрал их и говорит:
– Петь будем. Но не как придется. Артелью. Как бурлаки баржу тянут – в одну лямку, в один такт. У нас дело – дух поднимать. Не для балов, а для людей.
И началась работа. Не легче, чем на мельнице. Степан Игнатьевич выбивал ритм костяшками пальцев по столу, останавливал, поправлял: «Ты, Павел, не гони, ты – фундамент. А вы, сестрицы, не заливайтесь, вы – серебро, а не медь. Алеко, веди мелодию, как ниточку, чтобы за неё держаться». Ссорились, уставали, махали рукой. Но в конце каждой репетиции, когда наконец-то сходились голоса в единую, могущую волну, на всех находило странное спокойствие и радость. Будто тяжесть дня с плеч сваливалась.
Прозвали их в городе «Музыкальной артелью Коробейника». И пошли к ним заказы. Не деньги платили – кто пирогом, кто ремонтом в домике, кто просто добрым словом. Пела артель на свадьбах у бедняков, провожала рекрутов, услаждала вечера в народной читальне. Их «Эх, ты, Волга-мать» слышали на другом берегу, и казалось, сама река замедляет течение, чтобы послушать.
Но главное испытание пришло зимой. В городе свирепствовала лихорадка. Темнота, страх, тишина, нарушаемая только скрипом полозьев да редкими голосами. В артели тоже болели. Анна Васильевна слегла. Но Степан Игнатьевич собрал оставшихся – Павла, Алеко, Федора и двух самых крепких девиц.
– Не для веселья пойдем, – сказал он. – Для света. Обойдем больные кварталы. Силой голоса черную немочь отгоним.
Вышли в лютый мороз. Стали посреди пустынной улицы, у запорошенных снегом домов, где в окнах горели тусклые свечи. Алеко завел тихую, печальную прелюдию. А потом Павел, кряхтя, будто поднимая невидимую тяжесть, начал не песню, а старинный знаменный распев, «Свете тихий». Голос его, медный и тяжелый, плыл над замерзшими крышами, проникал сквозь стены. К нему присоединились басы брата, потом женские голоса, чистые и ясные, как льдинки. Степан Игнатьевич не пел, он стоял, закрыв глаза, будто дирижируя незримым хором.
Пели они долго. Про свет. Про тихую пристань. Про упование. Окна в домах начали открываться. Люди, закутанные в платки, выглядывали, слушали, молча. Слезы катились по щекам, но это были слезы не отчаяния, а облегчения. Казалось, сама морозная ночь смягчилась, отступила, и в душах людских зажглась крошечная, но неуклонная искра тепла.
На обратном пути, уже под утро, Алеко, дрожа от холода, спросил:
– Степан Игнатьевич, а мы сегодня… правильно спели?
Старый регент положил руку на его плечо.
– Сегодня, Алешенька, мы не пели. Мы работали. По своей артельной специальности. Душу чинили. Самую важную работу на свете сделали.
С той зимней ночи слава артели стала особенной. Их уважали. Не как потешников, а как мастеров, чье ремесло – лечить музыкой. А в их маленьком домике у спуска всегда был готов большой самовар, и всегда звучала какая-нибудь новая песня – то грустная, как закат над Волгой, то удалая, как табун в степи. Потому что знали они одну простую истину: пока звучит в городе честная и стройная песня, этот город будет стоять, что бы ни принесла ему река жизни.