Бурлаки на Волге сказка

На самой Волге-матушке, где ширь воды с небом синим сходится, а берег самарский глинистым яром подпирает небеса, тянули лямку бурлаки. Не просто работники, а сила особенная, ковшами грудями вычерпанная из самых глубин российской земли. Артель их, самарская, слыла самой крепкой и самой строгой к порядку.
Шли они не молча. Идущий в голове, в передней тройке, шишкарем, был дед Матвей, по прозвищу Камень. Лицо его, изъеденное ветрами и солью пота, было похоже на вымытый водой утес. Он не пел, он задавал гуду;. Низкий, как стон самой реки, голос его выводил: «Эй, разовьём…» И за ним, как натянутая струна, артель подхватывала: «…дубовый корень!». И пятнадцать пар ног впивались в битый прибойный песок, и пятнадцать спин, согнутых в одной дуге, начинали тянуть невероятную тяжесть баржи, груженной астраханской солью.
Задний тройник, «косные», подхватывали и несли основную песню. Там шел молодой Ванька, по прозвищу Сокол. Он из деревни, что под Ставрополем, от голодухи сбежал. Глаза у него горели тоской по воле, а спина уже училась не сгибаться, а упираться. Он пел звонко, выводил высокие колена, от которых мурашки шли по коже даже у бывалых.
Была у них легенда, своя, бурлацкая. Говорили, что в особые дни, когда туман над Волгой стелится молоком, а солнце встает багровым шаром, можно увидеть тени первых артельщиков. Идут они по воде, тоже лямку тянут, но баржа у них призрачная, и груз на ней – не соль и не хлеб, а все слезы да горькие поты, когда-либо пролитые на этой круче. И если живой шишкарь попадет в ногу с тем, призрачным, то сила удвоится, и пройдет артель мимо любой капризы речной без сучка, без задоринки.
Жили они в буднях, жестких и простых. На днёвке, в балагане из рогож, варили на костре баланду из пшена да сушеной рыбы. Делили поровну. Кто нарушал артельный уклад – скупился на силу или грубил шишкарю – того могли «освободить от лямки», а то и вовсе выкинуть с берега без копейки. Закон здесь был железный: один за всех, и баржа за одного.
Как-то раз, уже под самой Самарой, налетел на них внезапный низовой ветер, «моряну». Волга почернела, закипела пеной. Баржу, идущую на подъем, стало швырять к берегу, на мелкие камни-«осерёдки». Еще немного – и судно треснет, а ценная соль пойдет ко дну. Капитан, стоя на корме, кричал что-то невнятное, махал руками.
Дед Матвей, не сбавляя шага, оглянулся на свою артель. Глаза его, узкие, как щелочки, метнули молнию.
– Ванька! – крикнул он Соколу. – Заводи «Эх, ты, волна…» Да не ныть, а гневно!
– Бурлаки! – обратился он ко всем. – Видишь призраков? Не видишь. А они нас видят. Покажи им, как самарские лямку тянут!
И он снова ушел в лямку, нагнувшись так, что спина стала горизонтальной. Ванька, срывая голос, завел запретную, отчаянную песню про бунт против судьбы. И пятнадцать человек, как один механизм, рванули. Не просто пошли – побежали по сыпучему песку, срываясь, падая, но не отпуская лямку. Жилы на шеях натянулись, казалось, лопнут. Песня превратилась в единый протяжный рев, в котором было и отчаяние, и ярость, и непобедимая воля.
И случилось чудо. Баржа, послушная этой взрывной силе, дрогнула и медленно, с скрежетом киля по камням, стала разворачиваться носом против волны. Еще одно нечеловеческое усилие – и она вышла на стрежень, на глубокую воду, где ветер был уже не так страшен.
На днёвке, когда ели скудный ужин, Ванька, все еще дрожащий от натуги, спросил деда:
– Дед Матвей, а мы их сегодня… призраков-то… обогнали?
Старый шишкарь посмотрел на затихающую реку, где уже играли последние краски заката.
– Не обогнали, – хрипло сказал он. – Мы с ними в ногу ступали. Они – наша же сила, что из предков в нас перешла. Только в такую погоду она наружу вылезает. Им тоже покой нужен. Вот мы и тянем их груз, чтобы они отдохнули немного.
На следующее утро артель снова впряглась в лямку. Баржа, починённая на самарской пристани, была ещё тяжелее. Солнце палило нещадно. Дед Матвей, кряхтя, натянул лямку на плечо и начал, как молитву, свою вечную песню: «Эх, разовьём дубовый корень…» И пятнадцать голосов, сиплых и звонких, подхватили её. Они шли. Шли потому, что за спиной была Самара с её дымными мельницами, впереди – бесконечная Волга, а под ногами – тропа, протоптанная поколениями таких же, как они. И в этом движении была вся их нехитрая, горькая и великая правда.