23 марта

Не выдыхай. Задержи эту тягу в груди.
Студия сомкнута, словно глухая коробка.
Двадцать третьего марта. Что там, впереди?
Вечер крадется по кабелям хищно и робко.
Красная лампа зажглась. Загудел микрофон,
вытянув из тишины золотистые жилы.
Мы погружаемся в этот искусственный сон,
в поисках звука, дыханья и яростной силы.
Гриф обхвати  он холодный, как мертвый сустав.
Струны натянуты. Тронь  и они закричат.
Я в этом марте, свои же границы поправ,
бью по аккордам в невидимый, черный квадрат.

Здесь не бывает спасения. Сухой поролон
жадно глотает слова и звериное горе.
Голос кидается в узкий, стальной микрофон,
словно слепец, что шагнул в леденящее море.
Где ты, моя ледяная, надменная тень?
Муза без ласки, без жалости и без участья.
Ты приходила, когда догорал этот день,
не принося ни покоя, ни света, ни счастья.
Слушай, как пальцы сдирают с гитары мотив.
Это не музыка — это попытка согреться.
Ты мне диктуешь, над пультом пустым заступив,
требуя выжать до донышка нищее сердце.

Что остается? Одышка, испарина, пот.
Сорванный выдох вплетается в сетку панели.
Двадцать третье. И март замедляет свой ход.
Струны гудят, словно голые ветки в метели.
Бей по металлу, пока не сорвется рука!
Эта безлюбая муза стоит за спиною,
строго твердя, что моя партитура горька,
что я повенчан с глухой, акустической тьмою.
Лопнет струна, полоснув по ладони ножом.
Запись окончена. Гаснет рубиновый свет.
Я остаюсь перед выжженным, мертвым рубежом,
зная одно: ничего, кроме музыки, нет.