2 Утро, которое всё изменило

И вот однажды случилось то, что до сих пор кажется мне чудом. Или сном. Или чьей-то волей, которая вдруг вошла в меня и сказала: «Пора».
В горах говорят: утро мудренее вечера. Видно, эта ночь сделала меня мудрее.
Было обычное утро. За окном ещё не смолкли сверчки, а петухи уже перекликались в ауле. Где-то внизу звякнуло ведро — соседка пошла к роднику. Обычные звуки, обычное утро. Я проснулся, как всегда, с мыслью о том, что надо бы дописать очередную главу поэмы. Подошёл к столу, сел, взял ручку — ту самую, которой вчера дописывал строфу о леднике.
И вдруг понял, что рука не хочет писать стихи.
Пальцы легли иначе. Ручка стала будто тяжелее — или легче, не пойму. Просто другой вес. Словно кто-то другой, более сильный и уверенный, сел за меня или вместо меня. Словно кто-то распахнул окно в моей голове, и в это окно ворвался свежий ветер, принёсший с собой не рифмы, а живую, текучую, свободную речь.
Я начал писать.
Это было самое удивительное чувство в моей жизни. Слова лились сами, без усилий, без мучительного подбора рифм, без счёта слогов. Они просто текли — как горная река в половодье, когда вода несёт не только пену, но и корни деревьев, и камни, и глину, и всё, что стояло на пути. Как дождь в степи. Как время. И моя задача была одна: не мешать.
В горах учат: «Если река пробивает себе путь, не стой у неё на дороге». Я не стоял. Я позволил ей течь.
Я быстро понял главное правило этого состояния: не включать мозги.
Как только я начинал думать, анализировать, прикидывать — «то ли слово написал», «правильно ли построил фразу», «не слишком ли длинный абзац» — процесс останавливался. Тормозил. Замирал. Мысли путались, рука застывала над бумагой, и вдохновение улетучивалось, как утренний туман над ущельем: только что был здесь — плотный, осязаемый — и вот уже нет, только камни мокрые напоминают, что он был.
В горах говорят: «Кто слишком долго целится, тот никогда не выстрелит». Я перестал целиться. Я просто стрелял.
Но стоило отключить контроль, стоило позволить себе писать любую чушь, не оглядываясь на ошибки, не ища идеальных выражений, — как поток возвращался. Слова бежали снова. Иногда они скакали, как горные козлы, перепрыгивали с темы на тему, возвращались назад, забегали вперёд. Я не останавливал их. Пусть скачут. Потом разберёмся.
Я привык, что каждое слово в стихе стоит на страже, как часовой у крепостных ворот. А здесь слова были как стадо на летнем пастбище — бродят свободно, щиплют траву, и никто не считает, кто сколько шагов сделал.
Иногда, в минуты наивысшего подъёма, случалось совсем странное. Мне казалось, что рука получает задание, минуя моё сознание. Она двигалась сама — уверенно, как рука кузнеца, который не смотрит на молот, потому что знает: наковальня сама примет удар. Рука писала отдельно от меня. А я просто сидел и смотрел, как буквы складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в абзацы. Я был наблюдателем. Я был проводником. Я был тем, кто держит бумагу, пока кто-то другой пишет на ней историю.
Как в той поговорке: «Не ты поёшь — песня поёт тебя». Не я писал — проза писалась мной.
Оно пришло не как хозяин, требующий отчёта, а как кунак, который входит без стука и говорит: «Я у тебя поживу. Не мешай».
Я даже дышать перестал, боясь спугнуть. Только потом заметил, что сижу не дыша, и сделал вдох — поток не прервался. Значит, он уже не зависел от меня.
Первая фраза, которую вывела рука, была: «Старик вышел на порог раньше солнца». Я не собирался писать о старике. Я собирался писать о леднике. Но рука решила иначе.
Когда поток иссяк — а иссяк он только к полудню, — я отложил ручку и перечитал написанное. Я не верил, что это написал я. Слова были мои, и почерк — мой, но голос… голос был чей-то другой. Старше. Мудрее. И я подумал: может, это и есть проза — когда говоришь не ты, а твоя жизнь, которая накопилась в тебе за годы молчания.
В горах говорят: «Река не спрашивает дорогу, она сама её находит». В то утро я перестал быть лоцманом и стал просто берегом. И понял, что это — самое трудное и самое правильное, что я когда-либо делал.
Всему своё время: камню — лежать, воде — течь, слову — родиться. В то утро моё слово родилось заново.