Вспомним о прошедшей войне 1941-1945

Вспомним о
Великой Отечественной Войне
(1941 – 1945)


Сборник поэтических воспоминаний


Собрал, зафиксировал и пересказал
Юрий Свешников














Москва
2025


;
;


Арсений Тарковский, Суббота 21 июня
(1907 – 1989)

Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.
Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.
Мне вон тому сказать необходимо:
«Иди сюда, и смерть промчится мимо».
Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, а кто умрёт в плену.
И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем.
И сам я видел вражеских солдат,
Уже заполонивших Сталинград.
И видел я, как русская пехота
Штурмует Бранденбургские ворота.
Что до врага, то всё известно мне,
Как ни одной разведке на войне.
Я говорю – не слушают, не слышат.
Несут цветы, субботним ветром дышат.
Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.
И я уже не понимаю сам, откуда
Пришёл сюда и что случилось чудо.
Я всё забыл. В окне ещё светло.
И накрест не заклеено стекло.
1945

;


Александр Твардовский, Отцов и прадедов примета
(1910 – 1971)

Отцов и прадедов примета, -
Как будто справдилась она:
Таких хлебов, такого лета
Не год, не два ждала война.
Как частый бор, колосовые
Шумели глухо над землёй.
Не пешеходы - верховые
Во ржи скрывались с головой.
И были так густы и строги
Хлеба, подавшись грудь на грудь,
Что, по пословице, с дороги
Ужу, казалось, не свернуть.
И хлеба хлеб казался гуще,
И было так, что год хлебов
Был годом клубней землю рвущих,
И годом трав в лугах и пущах,
И годом ягод и грибов…
Как будто всё, что в почве было, -
Её добро, её тепло –
Ростки наружу выносило,
В листву, в ботву и колос шло.
В свой полный цвет входило лето,
Земля ломилась, всем полна…
Отцов и прадедов примета, -
Как будто справдилась она:

Гром грянул – началась война…
1942


;


Константин Симонов, Майор привёз мальчишку на лафете
(1915 – 1979)

Майор привёз мальчишку на лафете.
Погибла мать. Сын не простился с ней.
За десять лет на том и этом свете
Ему зачтутся эти десять дней.

Его везли из крепости, из Бреста.
Был исцарапан пулями лафет.
Отцу казалось, что надёжней места
Отныне в мире для ребёнка нет.

Отец был ранен, и разбита пушка.
Привязанный к щиту, чтоб не упал,
Прижав к груди заснувшую игрушку,
Седой мальчишка на лафете спал.

Мы шли ему навстречу из России.
Проснувшись, он махал войскам рукой…
Ты говоришь, что есть ещё другие,
Что я там был и мне пора домой…

Ты это горе знаешь понаслышке,
А нам оно оборвало сердца.
Кто раз увидел этого мальчишку,
Домой прийти не сможет до конца.

Я должен видеть теми же глазами,
Которыми я плакал там, в пыли,
Как тот мальчишка возвратится с нами
И поцелует горсть своей земли.
;


За всё, чем мы с тобою дорожили,
Призвал нас к бою воинский закон.
Теперь мой дом не там, где прежде жили,
А там, где отнят у мальчишки он.
1941
/А много ли было седых мальчишек в то время?/

;


Владимир (Семёнович) Андреев, Не смотри на седые волосы
(1929 – 2020)

Не смотри на седые волосы.
Настрадался, была война.
Я и плакал тогда вполголоса,
Как уставшая петь струна.
И душевной стыдясь открытости
В непокое моей страны,
Я не чаял дожить до сытости
Мирных дней, и конца войны.
Не смущали седые волосы
Никого,      была война.
Не один плакал я вполголоса,
Как уставшая петь струна…

/См. В.С. Андреев, И ныне и присно, М. Издательский дом ГУУ, 2017, 335 стр./
;


Константин Симонов, В.С.


Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара.
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет:- Повезло. –
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
;

Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, -
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
1941


;


Константин Симонов, Алексею Суркову


Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные злые дожди.
Как крынки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди.

Как слёзы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: «Господь Вас спаси!» -
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,
Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем мiром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, всё-таки родина –
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти посёлки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на просёлках свела.

Ты помнишь, Алёша: Изба под Борисовом,
По мёртвому плачущий девичий крик,
;

Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но горе поняв своим бабьим чутьём,
Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,
Покуда идите, мы вас подождём.

«Мы вас подождём!» - говорили нам пажити.
«Мы вас подождём!» - говорили леса.
Ты знаешь, Алёша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
По русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирают товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока ещё милуют,
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я всё-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился.

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941




;


Вероника Тушнова, Кукла
(1911 – 1965)

Много нынче в памяти потухло,
а живёт безделица, пустяк:
девочкой потерянная кукла
на железных скрещенных путях.

Над платформой пар от паровозов
низко плыл, в равнину уходя…
Тёплый дождь шушукался в берёзах,
но никто не замечал дождя.
Эшелоны шли тогда к востоку,
молча шли, без света и воды,
полные внезапной и жестокой,
горькой человеческой беды.
Девочка кричала, и просила,
и рвалась из материнских рук, -
показалась ей такой красивой
и желанной эта кукла вдруг.
Но никто не подал ей игрушки,
и толпа, к посадке торопясь,
куклу затоптала у теплушки
в жидкую струящуюся грязь.
Маленькая смерти не поверит,
и разлуки не поймёт она…
Так хоть этой крохотной потерей
дотянулась до неё война.

Некуда от странной мысли деться:
это не игрушка, не пустяк, -
это, может быть, обломок детства
на железных скрещенных путях.
1943

;


Александр Твардовский, ОТ АВТОРА
/Из поэмы «Василий Тёркин»/


На войне, в пыли походной
В летний зной и в холода
Лучше нет простой, природной
Из колодца, из пруда
Из трубы водопроводной,
Из копытного следа,
Из реки, какой угодно,
Из ручья, из-подо льда, -
Лучше нет воды холодной,
Лишь вода была б – вода.
На войне в быту суровом,
В трудной жизни боевой,
На снегу, под хвойным кровом,
На стоянке полевой, -
Лучше нет простой, здоровой,
Доброй пищи фронтовой.
Важно только, чтобы повар
Был бы повар – парень свой.
Чтобы числился недаром.
Чтоб подчас не спал ночей, -
Лишь была б она с наваром
Да была бы с пылу с жару –
Подобрей, погорячей:
Чтоб идти в любую драку,
Силу чувствуя в плечах,
Бодрость чувствуя,
Однако
Дело тут не только в щах.
Жить без пищи можно сутки,
Можно больше, но порой
На войне одной минутки
;


Не прожить без прибаутки,
Шутки самой немудрой.
Не прожить, как без махорки,
От бомбёжки до другой
Без хорошей поговорки
Или присказки какой –
Без тебя, Василий Тёркин,
Вася Тёркин – мой герой.
А всего иного пуще
Не прожить наверняка –
Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей,
Да была б она погуще,
Как бы ни была горька.

Что ещё?.. И всё пожалуй.
Словом, книга про бойца
Без начала, без конца.
Почему так – без начала?
Потому что сроку мало
Начинать её сначала.
Почему же без конца?
Просто жалко молодца.
С первых дней годины горькой,
В тяжкий час земли родной,
Не шутя, Василий Тёркин,
Подружились мы с тобой.
Я забыть того не вправе,
Чем твоей обязан славе,
Чем и где помог ты мне.
Делу время, час забаве,
Дорог Тёркин на войне.
Как же вдруг тебя покину?
Старой дружбе верен счёт.
Словом, книгу с середины
И начнём. А там пойдёт.
;


Павел Антокольский, Неоконченное письмо
(1896 – 1978)

Он писал:
«Дорогая жена. Я пропал
В этой чёртовой страшной войне.
Ровно месяц не мылся, неделю не спал.
Дорогая молись обо мне».

Он писал:
«Посылаю в подарок браслет
И кавказский каракуль седой.
На каракуле крови запекшийся след.
Надо смыть эту гадость водой».

«Надо смыть» - подчеркнул. И потом:
«Впереди
Ещё русская злая зима.
Полученье подарков моих подтверди.
До свида…» -
И не кончил письма.

Где-то ухнуло грозно, и рухнул настил.
Вот лежит он, ещё не остыл.
Он недолго на нашей земле погостил,
И письмо не отправлено в тыл.

Ни браслет золотой, ни каракуль седой
Не дошли до вдовы молодой.
Нашей крови не смыть никакою водой –
Ни дунайской, ни рейнской водой.
1942


;


Иосиф Уткин, Ты пишешь письмо мне
(1903 – 1944)

Ты пишешь письмо мне.

На улице полночь. Свеча догорает.
Высокие звёзды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,

Как долго ты пишешь его, дорогая.
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвётся такая любовь!

… Давно мы из дома. Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят,
Но тот, кого помнят,
Как дома – и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь
И родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной…

Мы скоро вернёмся. Я знаю. Я верю.
И время такое придёт:
Останутся грусть и разлука за дверью,
А в дом только радость войдёт.

И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтём…
1943
;


Иосиф Уткин, Затишье

Он душу младую
в объятиях нёс…
Михаил Лермонтов


Над землянкой в синей бездне
И покой и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.

Голосок на левом фланге.
То ли девушка поёт,
То ли лермонтовский ангел
Продолжает свой полёт.

Вслед за песней выстрел треснет –
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.

Голосок на левом фланге
Оборвётся, смолкнет вдруг…
Будто лермонтовский ангел
Душу выронит из рук…
1943



;


Иосиф Уткин, Сестра


Когда, упав на поле боя –
И не в стихах, а наяву, -
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву.

Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра, -
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили
Живой и мёртвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..

;


Антон Рудковский, Не бросаем своих


Его звали Акбарс, это был позывной,
И в бою он не раз оставался живой.
Он всегда на войне и Всевышний простит
Красный крест на броне и в гранате пластит.
Старый пёс от войны, сколько б ни было сил,
Раскидавши дымы, пацанов выносил.
Наложив турникет - не бросаем своих! -
Кто живой, а кто нет, то двоих, то троих
На себе он солдат в БМП загружал,
Отправлял в медсанбат и обратно бежал.
Не давал умереть тем, кто ранен в бою,
Он обманывал смерть пацанов и свою.
В бой готов был идти он и ночью и днём,
Был всегда впереди и всегда под огнём.
Акир-Бад, Триполи, Дейер-Эйр и Ефрат,
Мозамбик и Мали, за солдатом солдат...
"Не бросаем своих!" - на броне написал
Сколько вытащил их? Никогда не считал.
Просто есть слово "долг", слово "Родина", "честь",
Есть, в конце концов, Бог, и в душе что-то есть...
И когда он упал в раскалённый песок,
Кровью он написал: "Сделал всё, всё, что мог!"
А в эфир прохрипел: "Я-Акбарс, я убит!
Пацаны в БМП, не бросайте своих!"


© Copyright: Антон Рудковский, 2024
/См. портал stihi.ru/

;


Арсений Тарковский, Полька


Всё не спит палата госпитальная
Радио не выключай – и только.
Тренькающая, да беспечальная
Раненым пришлась по вкусу полька.

Наплевать, что ночь стоит за шторами,
Что повязка на культе промокла, -
Дребезжащий репродуктор шпорами
Бьёт без удержу в дверные стёкла.

Наплевать на уговоры нянины –
Только б свет оставила в палате.
И ногой здоровой каждый раненый
Барабанит польку на кровати.



/Очень мало людей, кто вернулся с фронта после войны, прошли свой боевой путь без ранения, без контузии. Так Арсений Тарковский вернулся с фронта без одной ноги…/


;


Пётр Любомиров, Лик войны
(1924 – 1999)

От злобы перекошенные лица,
Всех ближе – фриц, убитый на бегу.
Бежит. Он - на тебя бежит!
Из горла фрица –
И кровь, и хрип. А он остановиться
Не может.
Он бежит! Бежит, исчадье Блица!..

Не видеть бы такого
И врагу.



Владимир Туркин, В окопе
(1924 – 1982)

В песке лицо. Лопатка. Я.
И никого живого кроме.
Но вижу, как на муравья
С виска упала капля крови.

Солдаты мстят. А я – солдат.
И если я до мести дОжил,
Мне нужно двигаться. Я должен.
За мной убитые следят.
1944



;


Игорь Холин -
(1920 – 1999)

Окоп как змея
Ползёт
По склону холма
В нем
Копошатся
Обезумевшие люди
В серых шинелях
Микробы
Под микроскопом
Люди без лиц

• * * *
Моя нога
Не хотела
Быть со мной
Отскочила
В сторону
У многих
Отскочили головы
И покатились
Под откос
Как головки
Голландского
Сыра

• * * *
Человека
Раздавил танк
Кровь на броне
Как пятно
От
Томатного сока
;

• * * *
Долина полоска
Как доска
Здесь
У шоссейного поворота
Цветёт
Третья рота
Роту накрыл
Огненный шквал
Сто сорок рыл
В землю зарыл

• * * *
Ни звезды
Ни креста
Ни черта
Волосы
Вместо травы
Торчат
Из земли
На братской могиле

;


Илья Эренбург, Когда я был молод…
(1891 – 1967)

Когда я был молод, была уж война.
Я жизнь свою прожил – и снова война.
Я всё же запомнил из жизни той громкой
Не музыку марша, не грозы, не бомбы,
А где-то в рыбацком селенье глухом
К скале прилепившийся маленький дом.
В том доме матрос расставался с хозяйкой,
И грустные руки метались, как чайки.
И годы, и годы мерещатся мне
Всё те же две тени на белой стене.



;


Илья Эренбург, Разведка боем


«Разведка боем» - два коротких слова.
Роптали орудийные басы,
И командир поглядывал сурово
На крохотные дамские часы.
Сквозь заградительный огонь прорвались,
Кричали и кололи на лету.
А в полдень подчеркнул штабного палец
Захваченную утром высоту.
Штыком вскрывали пресные консервы.
Убитых хоронили как во сне.
Молчали. Командир очнулся первый:
В холодной предрассветной тишине,
Когда дышали мёртвые покоем,
Очистить высоту пришёл приказ.
И, повторив слова: «Разведка боем»,
Угрюмый командир не поднял глаз.
А час спустя заря позолотила
Чужой горы чернильные края.
Дай оглянуться – там мои могилы,
Разведка боем, молодость моя!


;




Илья Эренбург, В мае 1945



1

Когда она пришла в наш город.
Мы растерялись. Столько ждать,
Ловить душою каждый шорох
И этих залпов не узнать.
И было столько муки прежней,
Ночей и дней такой клубок,
Что даже крохотный подснежник
В то утро расцвести не смог.
И только – видел я – … ребёнок
В ладоши хлопал и кричал,
Как будто он, невинный, понял,
Какую гостью увидал.

2

О них когда-то горевал поэт:
Они друг друга долго ожидали,
А встретившись, друг друга не узнали
На небесах, где горя больше нет.
Но не в раю, на том земном просторе,
Где шаг ступи – и горе, горе, горе,
Я ждал её, как можно ждать любя,
Я знал её, как можно знать себя,
Я звал её в крови, в грязи, в печали.
И час настал – закончилась война.
Я шёл домой. Навстречу шла она.
И мы друг друга не узнали.
;

3

Она была в линялой гимнастёрке,
И ноги были до крови натёрты.
Она пришла и постучалась в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
«Твой сын служил со мной в полку одном,
И я пришла. Меня зовут Победа».
Был чёрный хлеб белее белых дней,
И слёзы были соли солоней.
Все сто столиц кричали вдалеке,
В ладоши хлопали и танцевали.
И только в тихом русском городке
Две женщины как мёртвые молчали.

;

Дмитрий Кедрин, Колокол
(1907 – убит 18 сентября 1945)

В колокол мирно дремавший,
Тяжёлая бомба с размаха
Грянула…                А.К. Толстой

В… тот колокол, что звал народ на вече,
Вися на башне у кривых перил,
Попал снаряд, летевший издалече,
И колокол, сердясь, заговорил.

Услышав этот голос недовольный,
Бас, потрясавший гулкое нутро,
В могиле вздрогнул мастер колокольный,
Смешавший в тигле медь и серебро.

Он знал, что в дни, когда стада тучнели
И закрома ломились от добра,
У колокола в голосе звенели
Малиновые ноты серебра.

Когда ж врывались в Новгород соседи
И был весь город пламенем объят,
Тогда глубокий звон червонной меди
Звучал, как ныне… Это был набат!

Леса, речушки, избы и покосцы
Виднелись с башни каменной вдали.
По большакам сновали крестоносцы,
Скот уводили и амбары жгли…

И рухнули перил столбы косые,
И колокол гудел над головой
Так, словно то сама душа России
Своих детей звала на смертный бой!
30 августа 1942
;


Дмитрий Кедрин, Кот


На тюфячке, покрытом пылью,
Он припеваючи живёт,
Любимец третьей эскадрильи –
Пушистый одноухий кот.
Землянка – тесное жилище,
Зато тепла землянка та…
Комэск в селе на пепелище
Нашёл бездомного кота.
Бывает – полночь фронтовая,
Темно… По крыше дождь сечёт…
И вдруг, тихонько напевая,
На стул комэска впрыгнет кот.
Снаружи ветер глухо воет,
В окошке не видать ни зги…
А кот потрётся головою
О фронтовые сапоги.
И просветлеет взгляд комэска,
Исчезнет складочка у рта.
Как полон золотого блеска
Давно забытый взгляд кота!
И, кажется, не так уж сыро
И дождь в окно не так стучит.
Уютной песенкою мира
Кота мурлыканье звучит.
И словно не в консервной банке
Горит фитиль из волокна,
И мнится, что в пустой землянке
Вот-вот заговорит жена.
1943
;






Дмитрий Кедрин, Мать


Пройдёт война – и слава Богу,
Но долго будет детвора
Играть в воздушную тревогу
Среди широкого двора.

А мужики, на брёвнах сидя,
Сочтут убитых и калек.
И, верно, вспомнят о «планиде»,
Под коей, дескать, человек.

Старуха ж слова не проронит!
Отворотясь, исподтишка,
Она глаза слепые тронет
Каймою чёрного платка.
1941



;


Леонид Филатов, Что же это был за поход?
(1946 – 2003)

Что же это был за поход?
Что же это был за народ?
Или доброты в этот год
На планете был недород?..

Не поймёт ни враг ваш, ни друг,
Как же это сразу и вдруг
Население целой страны
Выродилось в бешеных сук!..

Если вдруг чума – то дома
Всё-таки на прежних местах,
Если люди сходят с ума –
Всё-таки не все и не так!

Детям не поставишь в вину,
Что они играют в «войну»
И под словом «немец» - всегда
Подразумевают страну.

Как же мы теперь объясним
Горьким пацанятам своим,
Что не убивали детей
Братья по фамилии Гримм?

Что же это был за поход?
Что же это был за народ?
Или жизнь и смерть в этот год
Понимались наоборот?
1972

;


Юлия Друнина -
(1924 – 1991)
* * *
Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не смогла сыскать.
1942




* * *
Я только раз видала рукопашный,
Раз – наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
1943





;



Юлия Друнина, Зинка

Памяти однополчанки
Героя Советского Союза
Зины Самсоновой



I
Мы легли у разбитой ели,
Ждём, когда же начнёт светлеть.
Под шинелью вдвоём теплее
На продрогшей гнилой земле.

- Знаешь, Юлька, я против грусти,
Но сегодня она не в счёт.
Дома, в яблочном захолустье,
Мама, мамка моя живёт.

У тебя есть друзья, любимый.
У меня – лишь она одна.
Пахнет в хате квашнёй и дымом,
За порогом бурлит весна.

Старой кажется: каждый кустик
Беспокойную дочку ждёт…
Знаешь, Юлька, я против грусти,
Но сегодня она не в счёт.

Отогрелись мы еле-еле,
Вдруг нежданный приказ: «Вперёд!»
Снова рядом в сырой шинели
Светлокосый солдат идёт.

;

II
С каждым днём становилось горше.
Шли без митингов и знамён.
В окруженье попал под Оршей
Наш потрёпанный батальон.

Зинка нас повела в атаку,
Мы пробились по чёрной ржи,
По воронкам и буеракам,
Через смертные рубежи.

Мы не ждали посмертной славы.
Мы хотели со славой жить.
… Почему же в бинтах кровавых
Светлокосый солдат лежит?

Её тело своей шинелью
Укрывала я, зубы сжав,
Белорусские ветры пели
О рязанских глухих садах.

III
.. Знаешь, Зинка, я против грусти,
Но сегодня она не в счёт.
Где-то в яблочном захолустье
Мама, мамка твоя живёт.

У меня есть друзья, любимый.
У неё ты была одна.
Пахнет в хате квашнёй и дымом,
За порогом бурлит весна.

И старушка в цветастом платье
У иконы свечу зажгла.
… Я не знаю, как написать ей,
Чтоб тебя она не ждала?
1944
;


Семён Гудзенко, Перед атакой
(1922 – 1953)

Когда на смерть идут – поют,
а перед этим
можно плакать, -
ведь самый страшный час в бою –
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв –
и умирает друг.
И значит, смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черёд.
За мной одним
идёт охота.
Будь проклят
сорок первый год,
ты, вмёрзшая в снега пехота!
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв –
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведёт через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был коротким.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.
1942
;


Николай Рыленков, Ире
(1909 – 1969)

Бой шёл всю ночь, а на рассвете
Вступил в село наш батальон.
Спешили женщины и дети
Навстречу нам со всех сторон.

Я на околице приметил
Одну девчонку лет пяти.
Она в тени столетних ветел
Стояла прямо на пути.

Пока прошли за ротой рота,
Она не опустила глаз
И взглядом пристальным кого-то
Разыскивала среди нас.

Дрожал росой рассвет погожий
В её ресницах золотых.
Она на дочь мою похожей
Мне показалась в этот миг.

Казалось, все дороги мира
Сошлись к седой ветле, и я,
Себя не помня, крикнул: «Ира,
Мой птенчик, ласточка моя!»

Девчонка вздрогнула, и глядя
Колонне уходившей вслед,
«Меня зовут Марусей, дядя», -
Сказала тихо мне в ответ.

«Марусей? Ах, какая жалость!» -
И поднял на руки её.
;

Она к груди моей прижалась,
Дыханье слушала моё.

Я сбросил груз дорожных тягот.
«Ну что же, Ира, не ревнуй!»
Всю нежность, что скопилась за год,
Вложил я в долгий поцелуй,

И по дорогам пропыленным
Вновь от села и до села.
Шагал я дальше с батальоном
Туда, где дочь меня ждала.
1942


;


Анатолий Софронов, Песня о двадцати восьми
(1911 – 1990)


Кружилась в поле злая осень,
Летела поздняя листва,
Их было только двадцать восемь,
Но за спиной у них Москва.

На них чудовища стальные
Ползли, сжимая полукруг…
«Так защитим Москву, родные!» -
Сказал гвардейцам политрук.

Летят бутылки и гранаты,
Последний бой всегда суров!» -
«Бей за Москву, за нас, ребята!» -
В последний раз кричит Клочков.

Не пропустили вражьи танки
Герои Родины своей,
В сырой земле лежат останки,
Лежат тела богатырей.

И славу им ветра разносят,
И слышит Родина слова:
«Их было только двадцать восемь,
А за спиной была Москва!»


;


Борис Катковский, Битва под Москвой. Канун

Вождь курит трубку в холодной ночИ.
В ставке, не ужинал и не обедал.
Город-герой ожиданьем горчит;
Сутки до битвы, пол шага к победе.

Валенки свежих московских полков
Снег истоптали на площади Красной.
С марша – парад, а с него – на врагов.
Миг для Столицы предельно опасный.

«Воздух!», – команда, и шарят лучи, –
Светят прожекторы в тусклое небо.
Ряд телефонов угрюмо молчит.
Окон кресты занавешены слепо.

Тлеет заря и крепчает мороз.
Ветер топорщит шинель беспардонно,
Иней сдувает с продрогших берёз,
В дулах зениток гудит похоронно.

Мир с обречённостью ловит волну,
Крутит настройки у радиоточек:
«Русский Медведь проиграет войну, –
Пригород видит немецкий наводчик!».

Карта распята на бледной стене.
Целью наметили чёрные стрелы
Сердце России, единство в стране.
Силы защитников – кровью на белом…
08.02.2011

© Copyright: Борис Катковский, 2011
/См. портал stihi.ru/
;


Анатолий Софронов, Шумел сурово Брянский лес



Шумел сурово Брянский лес.
Спускались синие туманы.
И сосны слышали окрест,
Как шли на битву партизаны.

Тропою тайной меж берёз
Спешили дебрями густыми.
И каждый за плечами нёс
Винтовку с пулями литыми.

В лесах врагам спасенья нет.
Летят советские гранаты.
И командир кричит им вслед:
«Громи захватчиков, ребята!»

Шумел сурово Брянский лес.
Спускались синие туманы.
И сосны слышали окрест,
Как шли c победой партизаны.
1942


;


Давид Самойлов, Жаль мне тех…
(1920 – 1990)


Жаль мне тех, кто умирает дома.
Счастье тем, кто умирает в поле,
Припадая к ветру молодому
Головой, закинутой от боли.

Подойдёт на стон к нему сестрица,
Поднесет родимому напиться.
Даст водицы, а ему не пьётся,
А вода из фляжки мимо льётся.

Он глядит, не говорит ни слова,
В рот ему весенний лезет стебель,
А вокруг него ни стен, ни крова.
Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,
Что он в чистом поле умирает,
Что смертельна рана пулевая.
… Долго ходит почта полевая.

;

Давид Самойлов, Сороковые…

Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку…

А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звёздочка не уставная,
А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,
Худой, весёлый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И всё на свете понимаю.

Как это было! Как совпало –
Война, беда, мечта и юность!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые…
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
;


Давид Самойлов, Если вычеркнуть войну…


Если вычеркнуть войну,
Что останется – не густо:
Небогатое искусство
Бередить свою вину.
Что ещё? Самообман,
Позже ставший формой страха.
Мудрость – что своя рубаха
Ближе к телу. И туман…
Нет, не вычеркнуть войну.
Ведь она для поколенья –
Что-то вроде искупленья
За себя и за страну.
Простота её начал,
Быт жестокий и спартанский,
Словно доблестью гражданской,
Нас невольно отмечал.
Если спросят нас гонцы,
Как вы жили, чем вы жили?
Мы помалкиваем или
Кажем шрамы и рубцы.
Словно может нас спасти
От упрёков и досады
Правота одной десятой,
Низость прочих девяти.
Ведь из наших срока
Было лишь четыре года,
Где прекрасная свобода
Нам, как смерть, была близка.


;


Ольга Берггольц, Третье письмо на Каму
(1910 – 1975)

… О дорогая, дальняя, ты слышишь?
Разорвано проклятое кольцо!
Ты сжала руки, ты глубОко дышишь,
в сияющих слезах твоё лицо.

Мы тоже плачем, тоже плачем, мама,
и не стыдимся слёз своих: теплей
в сердцах у нас, бесслёзных и упрямых,
не плакавших в прошедшем феврале.

Да будут слёзы эти как молитва.
А на врагов расплавленным свинцом
пускай падут они в минуты битвы
за всё, за всех, задушенных кольцом.

За девочек, по-старчески печальных,
у булочных стоявших, у дверей,
за трупы их в пикейных одеяльцах,
за страшное молчанье матерей…

О, наша месть – она ещё в начале, -
мы длинный счёт врагам приберегли,
мы отомстим за всё, о чём молчали,
за всё, что скрыли
от Большой Земли!
Нет, мама, не сейчас, но в близкий вечер
я расскажу подробно, обо всём,
когда вернёмся в ленинградский дом,
когда я выбегу тебе навстречу.

О, как мы встретим наших ленинградцев,
не забывавших колыбель свою!
;

Нам только надо в городе прибраться:
он пострадал, он потемнел в бою.

Но мы залечим все его увечья,
следы ожогов злых, пороховых.
Мы в новых платьях выйдем к вам навстречу
к «стреле» пришедшей прямо из Москвы.

Я не мечтаю – это так и будет,
минута долгожданная близка,
но тяжкий рёв разгневанных орудий
ещё мы слышим: мы в бою пока.

Ещё не до конца снята блокада…
Родная, до свидания!
Иду
к обычному и грозному труду
во имя новой жизни Ленинграда.
18-19 января 1943
/Блокада Ленинграда:
Начало 8 сентября 1941,
Снятие 27 января 1944/
;


Александр Яшин, Обстрел
(1913 – 1968)

Снаряд упал на берегу Невы,
Швырнув осколки и волну взрывную
В чугунную резьбу, на мостовую.
С подъезда ошарашенные львы
По улице метнулись врассыпную.

Другой снаряд ударил в особняк –
Атланты грохнулись у тротуара;
Над грудой пламя вздыбилось, как флаг,
Труба печная подняла кулак,
Грозя врагам неотвратимой карой.

Ещё один – в сугробы, на бульвар,
И снег, как магний, вспыхнул за оградой.
Откуда-то свалился самовар,
Над тёмной башней занялся пожар.
Опять пожар!
И снова вой снаряда.

Куда влетит очередной, крутясь?..
Враги из дальнобойных бьют орудий.
Смятенья в нашем городе не будет:
Шарахаются бронзовые люди,
Живой проходит, не оборотясь.
1942



;


Даниил (Леонидович) Андреев, Отрывки из поэмы «Ленинградский апокалипсис»
(1906 – 1959)

5
В нас креп утробный ропот голода.
За этот месяц сколько раз мы
Преодолеть пытались спазмы,
Опустошающие мозг:
Но голод пух, мутил нам головы,
И видел каждый: воля, вера,
Рассудок – в этих лапах серых
Податливей, чем нежный воск.
6
Он заволакивал нам зрение,
Затягивал всю душу студнем;
Он только к пище, только к будням
Спешил направить труд ума…
Свои восторги, озаренья,
Тоску, наитья, взрывы злобы
Рождает этот дух беззлобный,
Бесформенный, как смерть сама.
7
Как страшно чуять эти щупальца,
Сперва скользящие в желудке,
Потом – в сознанье, в промежутке
Меж двух идей, двух фраз, двух слов!
От паутины липкой щурится
И слепнет дух, дичает разум,
И мутный медленный маразм
Жизнь превращает в рыск и в лов.
8
Прости, насыть, помилуй, Господи,
Пошли ещё один кусок тем,
Кто после пшённой каши ногтем
;

Скребёт по днищу котелка;
Кто, попадая в тёплый госпиталь,
Сестёр, хирургов молит тупо:
«Товарищ доктор, супа… супа!» -
О да, воистину жалка
9
Судьба того, кто мир наследовал
В его минуты роковые,
Кого призвали Всеблагие
Как собеседника на пир –
И кто лишь с поваром беседовал
Тайком, в походной кухне роты,
Суля ему за все щедроты
Табак – свой лучший сувенир.


……………………………………………….

14
Мы знали все: вкруг «града Ленина»
Блокада петлю распростёрла.
Как раненый навылет в горло,
Дышать он лишь сквозь трубку мог –
Сквозь трассу Ладоги… В томлении
Хватал он воздух узким входом
И гнал по жаждущим заводам
Свой каждый судорожный вдох.
15
Мы знали все: что гекатомбами
Он платит за своё дыханье;
Что в речи русской нет названья
Безумствам боевой зимы;
Что Эрмитаж звенит под бомбами;
В домах мороз; мощь льда рвёт трубы;
Паёк – сто грамм. На Невском трупы…
О людоедстве знали мы.
……………………………………………….
;


Ольга Берггольц, Пусть голосуют дети


Я в госпитале мальчика видала.
При нём снаряд убил сестру и мать.
Ему ж по локоть руки оторвало,
А мальчику в то время было пять.

Он музыке учился, он старался.
Любил ловить зелёный круглый мяч…
И вот лежал – и застонать боялся.
Он знал уже: в бою постыден плач.

Лежал тихонько на солдатской койке,
Обрубки рук вдоль тела протянув…
О, детская немыслимая стойкость!
Проклятье разжигающим войну!

Проклятье тем, кто там, за океаном,
за бомбовозом строит бомбовоз,
и ждёт невыплаканных детских слёз,
и детям мира вновь готовит раны.

О, сколько их, безногих и безруких!
Как гулко в чёрствую кору земли,
не походя на все земные звуки,
стучат коротенькие костыли.

И я хочу, чтоб, не простив обиды,
везде, где люди защищают мир,
являлись маленькие инвалиды,
как равные с храбрейшими людьми.

Пусть ветеран, которому от роду
двенадцать лет,
;

когда замрут вокруг,
за прочный мир
за счастие народов
подымет вверх обрубки детских рук.

Пусть уличит истерзанное детство
тех, кто войну готовит, - навсегда,
чтоб некуда им больше было деться
от нашего грядущего суда.
1949

;


Наталья Рябинина -
(1941 – 2025)

Память маминого поцелуя
Сжёг кровавый пламень войны,
А меня в свинцовую, злую
Колыбель сталинградской волны

Опустил. В малолетнем сиротстве
Я не ведала смысла беды.
Не ловила щемящего сходства
В материнском пригляде звезды.

Книга жизни на страшной странице
Распахнулась!
В младенческий мозг
Не впечатались близкие лица –
Был растоплен, как воск.

Это позже – на путаных тропках
Жизни странной, горячей крутой,
В смутных сумерках, мглистых и топких,
Осознала себя сиротой.

Малодушно просилась в дочки
К птице, дереву или звезде
И лица материнского очерк
Узнавала на тёмной воде.




;


Михаил Светлов, Заключение
(1903 – 1964)

Мир наступит, землю согревая,
Унося артиллерийский дым…
Всё, что мы сейчас переживаем,
Мы воспоминаньям отдадим.

Мы пойдём путем подразделений
За воспоминаниями вслед,
Вспомним горечь первых отступлений,
Сладость завоёванных побед.

По минуте каждой повторится
Наш сегодняшний военный день,
И мгновенно память озарится
Пламенем горящих деревень.

И сквозь годы память, как начальник,
Снова поведёт нас за собой.
Пробираясь тёмными ночами
Тёмной партизанскою тропой.

Вспомним, как мы время измеряли
По движенью пулемётных лент,
Как в бою друг друга не теряли
Командир, боец, корреспондент.

Как стихи писали, как на месте
Останавливалось перо
В ожиданье утренних известий
От Советского информбюро.

Как в окопе боевые сутки
Проводили взводом сообща,
;

Как шипящий круглый репродуктор
Имена героев сообщал.

В этом гуле пушечных раскатов
Никогда не забывайте их,
Навсегда на сердце отпечатав
Имена погибших и живых.

И чтоб лучше видеть это время,
Всё пространство пройденных путей,
Соберите молодое племя,
Поднимите на руки детей,

Чтоб они, войдя весёлым строем
В нами завоёванные дни,
Научились подражать героям,
Поступали так же, как они!
1942




;


Михаил Дудин, Соловьи
(1916 – 1993)

О мёртвых мы поговорим потом.
Смерть на войне обычна и сурова.
И всё-таки мы воздух ловим ртом
При гибели товарищей. Ни слова

не говорим. Не поднимая глаз,
В сырой земле выкапываем яму.
Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас
Остался только пепел, да упрямо
Обветренные скулы сведены.

Трехсотпятидесятый день войны.

Ещё рассвет по листьям не дрожал,
И для острастки били пулемёты…
Вот это место. Здесь он умирал –
Товарищ мой из пулемётной роты.

Тут бесполезно было звать врачей,
Не дотянул бы он и до рассвета.
Он не нуждался в помощи ничьей,
Он умирал. И, понимая это,

Смотрел на нас, и молча ждал конца.
И как-то улыбался неумело.
Загар сначала отошёл с лица,
Потом оно, темнея, каменело.

Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней.
Запри все чувства сразу на защёлку.
Вот тут и появился соловей.
Несмело и томительно защёлкал.
;

Потом сильней, входя в горячий пыл,
Как будто настежь вырвавшись из плена,
Как будто сразу обо всём забыл,
Высвистывая тонкие колена.

Мир раскрывался. Набухал росой,
Как будто бы ещё едва означась.
Здесь рядом с нами возникал другой,
В каком-то новом сочетанье качеств.

Как время, по траншее тёк песок.
К воде тянулись корни у обрыва,
И ландыш, приподнявшись на носок,
Заглядывал в воронку от разрыва.

Ещё минута. Задымит сирень
Клубами фиолетового дыма.
Она пришла обескуражить день.
Она везде. Она непроходима.

Ещё мгновенье. Перекосит рот
От сердце раздирающего крика.
Но успокойся, посмотри: цветёт,
Цветёт на минном поле земляника.

Лесная яблонь осыпает цвет,
Пропитан воздух ландышем и мятой…
А соловей свистит. Ему в ответ
Ещё – второй, ещё четвёртый, пятый.

Звенят стрижи. Малиновки поют.
И где-то возле, где-то рядом, рядом
Раскидан настороженный уют
Тяжелым громыхающим снарядом.

А мир гремит на сотни вёрст окрест,
Как будто смерти не бывало места,
;


Шумит неумолкающий оркестр,
И нет преград для этого оркестра.

Весь этот лес листом и корнем каждым,
Ни капли не сочувствуя беде,
С невероятной, яростною жаждой
Тянулся к солнцу, к жизни и к воде.

Да, это жизнь. Её живые звенья,
Её крутой, бурлящий водоём.
Мы, кажется, забыли на мгновенье
О друге умирающем своём.

Горячий луч последнего рассвета
Едва коснулся острого лица.
Он умирал. И, понимая это,
Смотрел на нас и молча ждал конца.

Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле
Когда он, руки разбросав свои,
Сказал: «Ребята! Напишите Поле:
У нас сегодня пели соловьи».

И сразу канул в омут тишины
Трехсотпятидесятый день войны.

Он недожил, недолюбил, недопил,
Недоучился, книг недочитал.
Я был с ним рядом. Я в одном окопе,
Как он о Поле, о тебе мечтал.

И может быть, в песке, в размытой глине,
Захлёбываясь в собственной крови,
Скажу: «Ребята, дайте знать Ирине:
У нас сегодня пели соловьи».

;

И полетит письмо из этих мест
Туда, в Москву, на Зубовский проезд.

Пусть даже так. Потом просохнут слёзы,
И не со мной, так с кем-нибудь вдвоём
У той поджигородовской берёзы
Ты всмотришься в зелёный водоём.

Пусть даже так. Потом родятся дети
Для подвигов, для песен, для любви.
Пусть их разбудят рано на рассвете
Томительные наши соловьи.

Пусть им навстречу солнце зноем брызнет
И облака потянутся гуртом.
Я славлю смерть во имя нашей жизни.
О мёртвых мы поговорим потом.
1942



;


Николай Майоров -
(1919 - погиб в 1942)

Нам не дано спокойно сгнить в могиле –
Лежать навытяжку, - и, приоткрыв гробы,
Мы слышим гром предутренней пальбы,
Призыв охрипшей полковой трубы
С больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть.
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построили отряд
И ждём приказа нового. И пусть
Не думают, что мёртвые не слышат,
Когда о них потомки говорят.


;

Александр Твардовский, Я убит подо Ржевом


Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте, на левом,
При жестоком налёте.

Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки, -
Точно в пропасть с обрыва –
И ни дна, ни покрышки.

И во всём этом мире,
До конца его дней,
Ни петлички, ни лычки
С гимнастёрки моей.

Я – где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я – где с облачком пыли
Ходит рожь на холме;

Я – где крик петушиный
На заре по росе;
Я – где ваши машины
Воздух рвут на шоссе;

Где травинку к травинке
Речка травы прядёт, -
Там, куда на поминки
Даже мать не придёт.

Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
;

Назван вдруг Сталинград.

Фронт горел, но стихая,
Как на теле рубец,
Я убит и не знаю,
Наш ли Ржев, наконец?

Удержались ли наши
Там на Среднем Дону?
Этот месяц был страшен,
Было всё на кону.

Неужели до осени
Был за ним даже Дон,
И хотя бы колёсами
К Волге вырвался он?

Нет, неправда. Задачи
Той не выиграл враг!
Нет же, нет! А иначе
Даже мёртвому – как?

И у мёртвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она – спасена.

Наши очи померкли,
Пламень сердца погас,
На земле, на поверке
Выкликают не нас.

Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам всё это, живые.
Нам отрада одна:

;

Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, -
Вы должны его знать.

Вы должны были, братья,
Устоять, как стена,
Ибо мёртвых проклятье –
Эта кара страшна.

Это грозное право
Нам навеки дано, -
И за нами оно –
Это горькое право.

Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.

Всем, что, может, давно
Вам привычно и ясно,
Но да будет оно
С нашей верой согласно.

Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли,
И в тылу у Москвы
За неё умирали.

И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями прошли
До предела Европы.

Нам достаточно знать,
Что была, несомненно,
;

Та последняя пядь
На дороге военной.

Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить.

Та черта глубины,
За которой вставало
Из-за вашей спины
Пламя кузниц Урала.

И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы,
И Смоленск уже взят?

И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже!

Может быть… Да исполнится
Слово клятвы святой! –
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.

Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мёртвые, павшие
Хоть бы плакать могли!

Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг, -
;

О, товарищи верные,
Лишь тогда б на войне
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне.

В нём, в том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.

Наше всё! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Всё отдав, не оставили
Ничего при себе.

Всё на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрёк
Этот голос наш мыслимый.

Братья, в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, -
Были мы наравне.

И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу.

Чтоб за дело святое,
За Советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.

Я убит подо Ржевом,
Тот ещё под Москвой.
;

Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?

В городах миллионных,
В сёлах, дома в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?

Ах, своя ли, чужая,
Вся в цветах иль в снегу…
Я вам жить завещаю, -
Что я больше могу?

Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.

Горевать – горделиво,
Не клонясь головой,
Ликовать – не хвастливо
В час победы самой.

И беречь её свято,
Братья, счастье своё –
В память воина-брата,
Что погиб за неё.
1945-1946

Александр Твардовский…

Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они – кто старше, кто моложе –
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, -
Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…
;

Роберт Рождественский -
(1932 – 1994)
На Земле
безжалостно маленькой
жил да был
человек маленький.
У него была служба
маленькая.
И маленький очень портфель.
Получал он зарплату маленькую…

И однажды –
прекрасным утром
постучалась к нему в окошко
небольшая,
казалось,
война…
Автомат ему выдали
маленький.
Сапоги ему выдали
маленькие.
Каску выдали
маленькую
и маленькую –
по размерам –
шинель.
… А когда он упал -
некрасиво,
неправильно,
в атакующем крике
вывернув рот,
то на всей Земле
не хватило
мрамора,
чтобы вырубить парня
в полный рост!
;


Евгений Евтушенко, Марку Бернесу
(1932 – 2017)

Хотят ли русские войны?
Спросите вы у тишины
над ширью пашен и полей
и берёз и тополей.
Спросите вы у тех солдат,
что под берёзами лежат,
и вам ответят их сыны,
хотят ли русские войны.

Не только за свою страну
солдаты гибли в ту войну,
а чтобы люди всей земли
спокойно видеть сны могли.
Под шелест листьев и афиш
Ты спишь Нью-Йорк, спишь Париж.
Пусть вам ответят ваши сны,
хотят ли русские войны.

Да, мы умеем воевать,
но не хотим, чтобы опять
солдаты падали в бою
на землю грустную свою.
Спросите вы у матерей,
спросите у жены моей.
И вы тогда понять должны,
хотят ли русские войны.



;


Антон Рудковский, В этом году урожая не будет


В этом году урожая не будет,
В этом году с урожаем беда;
Бродят вокруг, словно призраки, люди,
В чёрных руинах лежат города.
Некому сеять, и, в сущности, негде -
В поле опасно пройти в полный рост -
Всюду следы притаившейся смерти -
Житница вдруг превратилась в погост.
Что же с тобой, Украина, случилось?
Только воронки и мины кругом -
Там, где пшеница всегда колосилась,
Ржавая техника, металлолом,
Трупы, растяжки, контактные мины,
Траншеи, как шрамы, в них только вода...
Некому сеять поля Украины,
В этом году с урожаем беда...


© Copyright: Антон Рудковский, 2024

/См. портал stihi.ru/

;

Олег Демченко -
(1953 – 2014)

Война
костей немало
наломала
и разминулась
за семь лет
со мной,
оставив едкий запах аммонала
над чёрною воронкою лесной.

Подбитый танк…
Не сдвинется он с места –
сквозь гусеницы травы проросли.
Из каски перевёрнутой немецкой
с жужжаньем выбираются шмели.
И луг цветущий майским пахнет мёдом.
Не пули ночью свищут – соловьи…
Но всё ж не говори о мёртвом –
не трогай раны старые свои.
Одни с войны пришли со славой,
другие на чужбине полегли,
а нам она досталась
миной ржавой,
которую сапёры не нашли.

… Друзья бежали в рощу за грибами
и вдруг –
рвануло в гулкой тишине!..
Всей школой
мы стояли над гробами
и думали
всей школой
о войне.
Из книги: Олег Демченко, Рубежи, М. Советский писатель, 2009, книга подарена мне дочерью Олега в Марковом лесе.
;

Надежда Котова, 40 лет Победы, 1985 год. Москва
Такая погода была 9 мая 1945 г.

Восьмого Мая солнце не светило.
С утра, как слёзы, дождик лил.
Свинцовой дымкой небо всё укрыло,
О пЕрежитом день преподносил,
Когда страна вся на защиту встала,
Когда рекой лилась повсюду кровь,
Когда земля от взрывов задрожала,
А силы жизни зарождались вновь.

Девятого вдруг солнце засияло,
Как факел жизни над страной зажгло,
И тёплые лучи всем раздавало,
В них – зарево Победное цвело.
Вселенная в восторге ликовала,
Накрытая живым теплом весны.
Повсюду загорались флаги ало,
Неся Победный гимн большой войны.

Людское море мирного потока
Без устали по всей Москве текло.
Жизнь начиналась с Нового истока,
Где в торжестве побед живёт добро.
Земля цветы свои преподносила.
С душой открытой всюду люди шли,
Ведь в них победная гуляла сила,
И нежности лучи… глаза несли.

К могиле неизвестного солдата
В потоках шли и маленький и стар,
Как будто бы поднять хотели брата,
Чтоб праздник вместе с ними отмечал.
Лучами солнца радость отливалась,
В цветах купалась вся наша страна.
;

А трепетом знамён всё отбивалось:
«Нам нужен МИР! И не нужна война!
  Нам нужен МИР! И не нужна война!»
/Из сборника стихов: Н.А. Котова, Мост в жизнь, 2005. Сборник  был мне подарен автором на литературном вечере в д. Решоткино, Клинский район/

Надежда Котова, Мир детям
Дочери Олечке

Каждый вечер девочка рыдала,
А война была тому виной,
Ужасом ребёнка накрывала,
Страшною убийственной волной.
К матери всем тельцем прижималась,
Гладила ручонкой по щеке,
Спать одна от ужаса боялась,
Что война катилась вдалеке.

«Мамочка, одна боюсь ложиться,
Вдруг начнётся и у нас война,
Мамочка, ведь может так случиться?»
Страха эта девочка полна.
«Деток маленьких в войне видала
Обожжённых, раненых, больных,
Их война, война их наказала,
Не хочу похожей быть на них.

Правда, мамочка войны не будет?
И враги на нас не нападут?»
Разве мать такое позабудет?
И за МИР всё … люди отдадут.
Мы за счастье каждого ребёнка,
За спокойный сон любых детей.
Пусть смеются наши дети звонко.
Без войны и горестных затей.
1976
;


Николай Брызгунов, Матушка Россия – Родина моя!
(22.03.1945 - ? 2023 ?)

Пропитались ноги луговой росой.
По лесной дороге я иду босой:
Утренней прохладой дышит сонный лес,
Напоённый влагой, посланной с небес.

Матушка Россия, рощи да поля.
До чего ж красива Родина моя!

Вот ручей с пригорка весело бежит.
Иволга навстречу с песней к нам спешит.
Солнце утром ранним дарит тёплый свет.
И закат прекрасен, и красив рассвет.

Матушка Россия, рощи да поля.
До чего ж красива Родина моя!

Наполняет сердце радость и любовь,
И как будто детство возвратилось вновь.
В этот день погожий песни я пою…
Слава тебе, Боже, что живу в раю!

Матушка Россия, рощи да поля.
Я навеки сын твой, ты – любовь моя!
2006


/Из книги:-
Николай Брызгунов, О чём говорит душа, Зеленоград, 2015,- подаренной мне автором/
;


Николай Брызгунов, Рассказ танкиста
Посвящается узнику лагерей А.П. Егорову
и танкисту А.Ф. Ливенкову


Закинув голову за спину,
Хрипел мой конь, роняя пену,
Копыта били по земле,
И капли крови на седле…
А рядом я, всеми забытый,
Полуживой, полуубитый.
Глаза смотрели в небеса,
А в них – предсмертная слеза.
Мелькнула мысль с могильным страхом:
Душа уйдёт, а тело прахом
Растает в глинистой земле…
И крикнул я, как зверь во мгле,
И тут же боль пронзила тело –
Душа опять в него влетела,
И жизни тлеющий костёр
Огнём взметнулся на простор!
Поднялся я, как будто пьяный,
Заныли резаные раны,
А птицы крик над головой
Напомнил мне, что я живой!..
И вижу я: в овраге, с краю,
Мой танк подбитый догорает.
Ужель привиделось всё мне,
Как мчался на лихом коне?!
Влача израненную ногу,
Я полем вышел на дорогу,
И тут в каком-то полусне
Иисус Христос явился мне!
«Ты будешь жить, но через муки:
Болезни, голод и разлуки.
;

Не стал ты превращаться в тлен –
Теперь иди в фашистский плен!..»
Два автоматчика подняли,
Ремень и портупею сняли
И, дуло приложив к спине,
Идти вперёд велели мне.
А за холмом, под солнцем жгучим,
Таких, как я, чернели тучи,
Колючей проволоки ряд,
Кругом охранники стоят…
Я не забуду эту сцену,
Как плен меняли на измену,
Но это всё - не для меня,
Нельзя мне Родину менять!..
Идут на запад эшелоны –
Сто человек в одном вагоне,
Баланды ковш один раз в день,
И трое суток на воде…
А паровоз гудками вторит,
И дым трубы – как крематорий…
Не знали мы ещё тогда,
Какая нас ждала беда!
Ах, эти немцы, немцы, немцы! –
Майданек, Бухенвальд, Освенцим…
О, сколько горечи и зла
Будила в нас печей зола!
Я знал, что очередь подходит
К той адской топке на заводе,
Что укорачивает век,
И я решился на побег!
А тут и случай подвернулся:
Спиной охранник повернулся.
Пилу откинув и топор,
Помчался я во весь опор
Через кустарник и болота
Туда, где солнца позолота
Уходит, как вчерашний день…
;

О Господи, скажи мне, где
Смогу укрыться от погони,
Где меняя пуля не догонит?
Плохи опять мои дела:
Услышал я собачий лай…
Оскалясь белыми зубами,
Три пса на мне одежду рвали!
И снова лагерный сарай,
Где выбор – только ад и рай.
А канонада ближе, ближе,
Я вспышки от разрывов вижу.
И самолётов гулкий вой
Всё чаще плыл над головой…
Ах, только б выжить в этой драме –
Домой, в деревню к милой маме,
На молоко и пироги!
И снова слышу я: «Беги,
Пока в звериной лютой злобе
Не сгинул ты в печной утробе.
Ты чувствуешь? Войне конец! –
Решайся, парень, наконец!»
Я был отчаянным, был молод,
Я пережил болезнь и голод,
И смерть я видел много раз,
Но надо выжить мне сейчас!
И в воскресенье, утром рано,
Когда надёжно спит охрана,
Сквозь вырытый подземный ход
Пролез я, прячась, словно крот.
Спешу я по лесной дороге,
В земле холодной вязнут НОГИ.
Казалось, нету ни души,
Но ветка хрустнула в тиши,
И – «Хенде хох!» - как выстрел в спину!..
Я вижу мощного детину,
Но форма странная на нём:
Не немец и не русский он!
;

Доставили и допросили,
И накормили досыта –
Сбылась теперь моя мечта…
И в партизанской той избушке
Под выстрелы далёкой пушки
Уснул я крепко до утра,
Но слышу: «Эй, вставать пора!
Союзники ударят справа,
А наше дело – переправа!»
Трофейный в руки автомат
И пара на ремне гранат…
Во мне кипела жажда жизни:
Я присягал своей Отчизне,
И, если суждено в бою,
Умру за Родину свою!..
Взрывной волной меня подмяло,
А лодку в щепки разметало,
И погрузилось всё во мрак…
В тот день разбит был злейший враг.
Очнулся я – лежу в постели,
Бинты кровавые на теле…
«Как звать тебя, солдат, скажи?» -
А я твержу: «Я жив, я жив!»
И врач осматривал недолго:
«Под сердцем рядом два осколка…
Вчера нашли его в реке
Лишь номер узника Дахау, -
Он долго жить имеет право!»
И выжил я врагам назло,
Пусть думают, что повезло!..
Домой вернулся через Польшу –
Но дом сгорел, и нету больше
На свете маменьки родной,
Лишь камни от трубы печной…
Но вот и всё, теперь я дома! –
Хоть в петлю лезь, иль с камнем в омут…
К чему теперь на свете жить?
;

О, Господи, ну, подскажи:
Я смерть прогнал, восславил Бога,
Теперь я у её порога
Прошу с поникшей головой,
Чтобы взяла меня с собой!
А вот и знак – пылит дорога:
Те, кто приехал, смотрят строго,
И встали около меня,
В руках наручники звенят.
Я только вымолвил: «За что?» -
«Тебе там скажут, кто есть кто!».
Толкнули в кузов грузовой,
И в КПЗ на Узловой!
А там – подняли спозаранку,
В вагон, этапом на Лубянку…
Как меня там ни называли!
Я всё писал -они всё рвали.
«Прошу, послушайте меня,
Я Родине не изменял!
Мой танк подбит был в окруженье,
Я раненый был в том сраженье!»
Но трибунал суров ко мне,
А приговор, как на войне:
Двенадцать лет и ссылка – пять,
А сил на это – где мне взять?
И снова лагерные нары…
Был молодой, теперь я старый.
«Холуй, немецкий полицай!» -
И били, били «подлеца»
За то, что не погиб в бою,
За то, что Родину свою
Любил и защищал, как мог –
За это, что ли, дали срок?..
Не все такого были мненья,
И некоторым без сомненья,
Я всё, как было, рассказал,
А слёзы на моих глазах
;

Понятны больше, чем слова –
И приняла меня братва…
Тоскливо потянулись годы –
Семь лет, как я лишён свободы.
О, проклятый лесоповал –
Я болен был, но план давал!
И вот пришли однажды в баню,
Уборщик был там - дядя Ваня, -
Так странно на меня смотрел!
Мне сразу вспомнился расстрел
Невинных узников Дахау,
А шрам мой на руке, на правой,
Увидел он – и я узнал
Фашиста, что меня пытал,
И, заглянув в его глаза,
Я понял – нет пути назад…
Последним я оделся в бане;
Заточка у меня в кармане –
И он с ножом, но промахнулся,
Своей же кровью захлебнулся!
Никто и звука не услышал.
Я не спеша из бани вышел,
Спокойно зашагал в строю
(а мог бы быть уже в раю)!
Теперь всё сделано, как надо,
Возмездие настигло гада.
Тут разбираться смысла нет:
Дадут ещё пятнадцать лет!
Бежать, бежать – одна дорога:
И опыт есть, и шансов много.
Там на путях состав с углём –
Я притаился, лёжа в нём;
По стыкам застучал вагон,
За перегоном перегон…
Уже два дня я без еды,
Одной лишь дождевой воды
Я больше выдержать на мог –
;

И спрыгнул у реки в песок.
Потом всё будто бы во сне…
Подходит женщина ко мне,
По огородам прямо в дом
Ведёт меня с большим трудом.
Нежна была её рука.
Налив мне кружку молока,
Меня отмыла до бела,
Одежду чистую дала
И, также, как родная мать,
В кровати уложила спать.
А утром, выслушав рассказ
И прослезившись ещё раз,
Сказала горькие слова:
«Я девять лет уже вдова!
Ну, а погиб Андрюша мой
В боях под Курскою дугой.
Танкистом был он на войне,
Сгорел, могилы даже нет!».
И вместе плакали мы с ней,
Горюя о судьбе своей.
o * * *
С тех пор прошло немало лет…
Живут доныне на селе
Герой войны, его жена.
Надев на праздник ордена,
Спускается он вниз к реке
И долго, сидя на песке,
О чём-то думает в тоске…
1994-1995
Из книги: Николай Брызгунов, Наедине с собой: стихи, М. 2009, с. 200:
Отпечатано в ОКИТ ГУК «Творческий лицей», 124527, М., Зеленоград, корп. 832, кв.1; т. 8-499- 731-20-72
;


Александр Полосатов, Неизвестным солдатам


Забытый на поле боя,
Расстрелян отдельный полк.
Они умирали стоя,
Последний исполнив долг.

Их лиц не коснётся порча,
Земля не отвергнет прах.
Они воевали молча,
С молитвою на устах.

И на краю погоста,
Где нет ни крестов, ни икон,
Их похоронят просто,
Без почестей и имён.

Подарено мне автором 24.04.2012 в кафе «Алиби», Москва

;


Яков Шведов, Рос на опушке рощи клён
Музыка Валентина Макарова


Рос на опушке рощи клён,
В берёзку был тот клён влюблён.
Берёзка к другу на плечо
Не раз склонялась горячо.

Берёзку часто в летний зной
Клён укрывал своей листвой.
Над ними пели до звезды
Весной весёлые дрозды.

На рощу как-то пал туман,
Ворвался грозный ураган.
Берёзку белую любя,
Клён принял вихри на себя.

Шумит растёт кудрявый клён,
Одной берёзке верен он.
И лишь для клёна каждый год
Берёзка стройная цветёт.

;


Яков Шведов, Песня о Чижовке
Музыка Исаака Дунаевского


На миг, на минуточку, вспомним, товарищ,
Как бой за Чижовку вели.
Мы шли в наступленье при свете пожарищ,
То склады горели вдали.
Предместье. Чижовка. Задание ясно.
Брать штурмом пришлось каждый дом.
На улице Светлой, на улице Красной
Врага мы встречали огнём.

Припев:
Штыком и гранатой, солдатской сноровкой
Мы взяли немало преград.
Мы знали, сражаясь за нашу Чижовку:
Ведём бой за свой Сталинград.

Гремела грозою пять дней канонада,
Стал чёрным вокруг небосклон.
Сквозь пламя повёл комиссар Виноградов
Без страха на штурм батальон.
При вспышке ракет по условному знаку
В сражение танки вошли.
Мы ринулись тотчас за ними в атаку
За счастье советской земли.

Припев

Сверкали огнём орудийные дула,
Сметая фашистов огнём…
Вошли мы в Чижовку, в лицо нам пахнуло
Привольным донским ветерком.
Нигде никогда нам не знать остановки,
;

Дорога одна нам: вперёд!
Наш бой за Чижовку, как бой за Каховку,
Поймёт и оценит народ.

Припев


ПРИМЕЧАНИЕ.

Яков Захарович Шведов (1905-1984) поэт песенник, уроженец Конаково, известен ещё в 30-е годы. Его песня «Орлёнок» (муз. Виктор Белый) - написана в 1936 году - часто звучала по радио в исполнении Детского хора радио и телевидения, песня «Отъезд партизан» (муз. Анатолий Новиков) часто звучала в исполнении Сергея Яковлевича Лемешева, но наибольшую популярность принесла Якову Шведову песня «Смуглянка» (муз. Анатолий Новиков), написанная в 1940 году. В 1945 году им написана песня «Тула – родина моя» (муз. Серафим Туликов). А после войны – создана песня «Рос на опушке рощи клён» (муз. Валентин Макаров)…
  В годы ВОВ Яков Шведов работал корреспондентом Армейских газет, в 1946 – демобилизован в звании подполковника.



;

Иван Егоров, Друзьям-фронтовикам

И вброд, и вплавь,
и по-пластунски,
и перебежками вперёд.
Упрямо шли солдаты русские,
Шли, защищая свой народ.

Бомбили, били вас снарядами,
Пытались сжечь,
смахнуть с земли,
А вы победою нарядные
По Красной площади прошли!


Иван (Фёдорович) Егоров, Из Фронтовой тетради
(1922 -
***
Утихло сраженье. Спустилась ночь
На поле кровавого боя.
Казалось, что смерть отшатнулась прочь,
Спокойствие видя ночное.
Но всё же порой налетающий свист
Слепой неожиданной мины
В окоп заставляет кидаться вниз
В осенней степи Украины.

***
Бывало, лежу в окопе –
Кромешная тьма в округе.
Взрывов зловещие всплески
Рушат земную твердь.
Едва поднимусь осторожно
на бруствер окопа упругий
и вижу, как огненным смерчем
несётся слепящая смерть.
;

Бывало, дорогу пехоте
Проложит артподготовка,
Взревёт канонадой грозной,
Всё на земле круша,
В прорыв устремятся танки
За ними бойцы с винтовками
И в страшной кровавой схватке
Ликует солдата душа.

Бывало… А ныне мирный
Рассвет поднимает шторы.
И юных солдат разбудит
Командой «Подъём» старшина.
Отправится в путь пехота,
Спросонок взревут моторы,
Пройдут боевые ученья –
И вновь на земле тишина.



***
Май. Девятое число.
Утро очень раннее.
Радость быстро принесло
Радио к нам в здание.
К четырём часам подъём
Возвестил вдруг выстрел.
Рано, но в глазах не сон,
А веселья искры.



***
Победа! Слово-то какое!
В нём всё слилось: восторг и грусть.
В нём нет забвенья, нет покоя –
Дороги, даты – наизусть!
;

Друзей, подруг родные лица,
Атак стремительный порыв.
Победа может долго длиться,
И может краткой быть, как взрыв.
Победа не зовёт на отдых
Того, кто сердцем не устал.
Она всех нас – живых и мёртвых –
Всех возвела на пьедестал.


Иван Егоров, Обелиск


Товарищ, когда вы будете
в пути, от Конакова близко,
вы у Рябинок не забудьте
в молчанье встать у обелиска.
Здесь, на земле на конаковской,
где бой жестокий проходил,
бесстрашным сердцем Васильковский
дзот вражий намертво закрыл.
И хищный клёкот пулемёта
умолк, но продолжался бой.
В броске стремительная рота
всех увлекала за собой.
Смешался в душных клубах пыли
над полем дым пороховой.
Друзья героя схоронили
у полосы прифронтовой.
Здесь марши не играли трубы.
Был слышен боя дальний гул.
Мы отомстим, - шептали губы, -
сполна заклятому врагу…
И, приближая час расплаты,
шёл к цели воин исполин.
И вот советские солдаты
;

вошли в поверженный Берлин.
И знамя, алое от крови,
они взметнули на рейхстаг.
Своей победою герои
сказали гневно: - Будет так!
… Близ Конакова, у Рябинок
берёзы густо разрослись.
Следит за стаей голубиной
солдатский скромный обелиск.


;


Николай Стрельников, Здесь когда-то гремели бои…
(1925 – 2007)

Здесь когда-то гремели бои,
А теперь тут осин хороводы…
Не забыли за долгие годы
Этих ям, где кипит ещё кровь,
Где боится расти даже клевер,
Этих рвов,
этих рвов,
этих рвов,
Протянувшихся с юга на север…
Чуть заблещут росинки травы,
По-солдатски вскочу я с лежанки.
Не дают мне уснуть
эти рвы
И ползущие
с запада
танки.



;


Фёдор Лопарёв, Сверстникам


В веках невиданное горе
Перенесла моя страна,
Когда от моря и до моря
Гремела страшная война.

Мы на солдатский штык сменили
Простое школьное перо
И географию учили
По сводкам Совинформбюро.

Нам крышею был купол неба,
Траншея заменяла дом.
Мы на привале пайку хлеба
Делили поровну втроём.

Готовя грозный час расплаты,
Ходили с удалью в бои
Юнцы, безусые ребята –
Солдаты, сверстники мои.

Не всем на фронтовых дорогах
Победу встретить довелось.
Осталась на висках у многих
Густая прядь седых волос.

В сраженьях мы за честь Отчизны
Не постояли за ценой:
Отдали миллионы жизней,
Чтоб кончить навсегда с войной.
;


Сергей Михалков, Я не хочу!
(1913 – 2009)
Из книги «Стихи о войне»


Я не хочу, чтоб всё, что было свято
И предками для нас сохранено,
Вдруг оказалось взорвано и смято
И на кострах фашистских сожжено.
Я не хочу, чтоб хлеб моих колхозов,
Мной собранный, немецкий барин ел.
Чтоб день и ночь в немецких паровозах
Добытый мною уголь мой горел.
Чтоб к нефти моего Азербайджана
Нефтепровод немецкий провели,
И набивали золотом карманы
Германские тузы и короли.
Я не хочу, чтоб маленького сына,
Единственного сына моего,
Какой-нибудь помещик из Берлина
В моей России вдруг лишил всего.
Чтоб мальчик мой, как я, такой же русский,
Рос, русского не зная языка,
Под палкою рабовладельцев прусских,
Приехавших в мой Псков издалека.

Вот почему на Волге, на Кубани
С оружьем, преграждая путь врагу,
До моего последнего дыханья
Я буду драться так, как я могу!
Я буду бить врага везде, повсюду,
Честь воина в боях не посрамлю!
Бесстрашным буду, беспощадным буду!
Остановлю врага и разгромлю!
1941
;


Юрий Свешников, Я хочу…


Я хочу, чтобы дети рождались.
Я хочу, чтобы в мире росли.
Я хочу, чтоб великими стали,
чтоб раскрыли таланты свои.

Я хочу, чтобы в радость – дорога,
Я хочу, чтоб соборность росла.
Я хочу славить Господа Бога,
чтоб любовь красотой расцвела.

Я хочу быть наивным ребёнком.
Я хочу доброты, чистоты,
Я хочу, чтобы в радости звонкой
стали явью делами мечты.

Я хочу, чтобы наша планета
не скудела природой родной.
Чтобы осень, зима, даже лето,
удивляли нас, будто весной.

Я хочу, чтобы недра – богаты,
чтобы крепче небесная твердь,
чтобы зло испарилось куда-то,
чтобы в радости жизнь, а не смерть.

Я хочу, я хочу, я хочу.
Апрель 2014

;


Юрий Свешников, Парк Победы


Парк Победы – память дедам.
Молодей, Зеленоград!
И сегодня, в День Победы,
деда вспомнить очень рад.

Рад цветению тюльпанов,
новой зелени аллей…
Блеск воды, каскад фонтанов
сердцу в радости милей.

Нет, милее детский лепет,
беготня, возня и смех,
радость жизни, счастье света,
благоденствия успех.

Благодарен Боре, деду,
за свободу, мир, Победу.


;

Юрий Свешников, Помните - Хатынь


Славяне! вспомните Хатынь!
Горит амбар, и чёрный дым…
В амбаре дети! муки! крики!
Сквозь годы вижу: всем Святым
взывают люди. – В страхе лики.

Все немцы! вспомните Хатынь!
Стоят карателей ряды,
в звериных мордах ада блики,
по выползающим (боль, дым)
стреляют в ненависти дикой…

Прибалты! вспомните Хатынь!
Здесь застилает небо дым…
В дыму младенец Анатолий,
ему всего лишь семь недель,
сгорает с матерью своей…

В амбаре –
77 детей,
они в огне!
Проклятие войне!
Доколе жить звериной каре?

А рядом, закрывая своими телами детей, задыхаются и горят ещё, ещё 74 мирных жителей Хатыни – подростки, женщины, старики…

Детишек имена просты.
Адам и Анна, Казимир…
Антон, Ядвига и Христина,
Мария, Виля и Регина,
Юзефа, Ванда, Михаил…
младенец Толик – нет уж сил –
;

и Николай, и Доминик… … …
Всех поимённо помяни:
www.khatyn.by/ru/tragedy/trade/victi

Поляки! помня про Катынь,
не забывайте же Хатынь!
Печные трубы, не кресты –
зверо-фашистские улики.
Невинных жизней все мосты
невыносимой болью сникли…


Вновь белорусская Хатынь! –
Дом профсоюзов без воды,
отключен свет, огонь и дым,
и боевой заброшен газ… -
Фанатам хунтой дан приказ, -
«милиция поддержит вас».
В Одессе ироды возникли.
Звериной ненависти пыл.
Расчёт исполнен хунты-клики.
Их дядя Сэм благословил,
а Запад денег посулил.
УкрАйна вздрогнула. – Хатынь!
А с неба жертв невинных лики
взывают: «Стоп!
Конец вражде
намедни на Земле возникни!

О люди! помните Хатынь!
А память вечно не остынь.

www.khatyn.by/ru/tragedy

;

Олесь Бузина, Я не люблю…
(13.07.1969 – убит 16.04.15)


Я не люблю летального исхода.
Я не люблю войну, война – дерьмо.
Я не пойму безмолвного народа,
безропотно надевшего ярмо.

Я не люблю всю копоть от майдана,
Я не люблю кровавый беспредел.
Уже как год зияет эта рана
и кровоточит тысячами тел.

Я не люблю, когда гарант закона
уничтожает собственный народ.
Я не люблю стратегов пентагона,
привыкших от войны иметь доход.

Я не люблю американцев важных,
Я не люблю заведомый обман.
Я не люблю политиков продажных,
я никогда не полюблю майдан.

Я не люблю, что всюду лезут янки,
линчуют Украину, как хотят.
Я не люблю, что киевские танки
Донбасс утюжат, города бомбят.

Я не люблю такую Украину,
где честь и совесть проданы давно.
Где «градами» стреляют в спину.
Насилуют и грабят заодно.

Я не люблю цинизм политиканов –
они людей меняют на барыш.
;

Их ждут давно курорты Магадана,
казённый дом и шифер серых крыш.

Я не люблю фальшивых демократов,
они торгуют жизнями людей.
Их место там – в стенах шестой палаты,
я не люблю бредовых их идей.

Я не люблю пассивных либералов,
я не люблю предателей страны.
Я не люблю Америки вассалов,
я – против ужасов войны.

Я не люблю «шестёрок» псевдо смелых,
хвастливые словечки «кто - кого»,
я не люблю истерик оголтелых,
я не люблю толпой на одного.

Я не люблю коварство и измену,
я не люблю за пазухой топор.
Я не люблю, когда лицом об стену,
я также против выстрела в упор.

Я не люблю шизоидов во власти,
я не люблю интриги и враньё.
Я не люблю оскал звериной пасти,
Когда над домом кружит вороньё.

Я не люблю двуличных фарисеев –
они распяли Господа Христа.
Две тыщи лет войну по миру сеют,
у них душа черна и нечиста.

Я не люблю безверье и насилье.
Зачем дразнить насмешками ислам?
Когда же эта еврокамарилья
запомнит, что «шалом» равно «салам»?
;

Я не люблю бесстыдных лицемеров,
они как будто не имеют глаз.
Я не люблю карикатур на веру,
я не шарли, я огненный Донбасс!

Я не люблю высокомерной фразы:
«Американцы – избранный народ».
Фашизм воскрес, и нет страшней заразы.
Как будто снова сорок первый год!

Я не забыл Победу в сорок пятом,
и в генах наших память не убить!
Мы кланяемся в пояс всем солдатам
погибшим, чтобы нам спокойно жить!

Я не забыл героев Сталинграда,
я не забыл про Курскую дугу,
и ужасы блокады Ленинграда,
не сдавшегося лютому врагу.

Я не люблю трусливую Европу,
она забыла, кто её спасал,
как миллионы полегли в окопах –
их до сих пор никто не сосчитал!

Я не люблю войну – она всё рушит,
я не люблю, когда невинных бьют,
я не люблю, когда Россию душат,
особенно, когда в неё плюют!


;


Илья Бестужев, Крынка молока
(15.12.1973 – 18.08.2022)

Не о пятом. Не о десятом
(Кровь была, да с весной стекла).
Просто… Девочка в сорок пятом
В молоко натолкла стекла.

Ей для счастья – всего-то – надо –
Предъявить васильковость глаз.
Ей сказали «прикончить зраду»
Тётка Хвиля да дед Панас.

А с кого бы – да взять лица ей?
Не с героев донецких шахт.
Только схронные галицаи,
Лишь Бандера да шуцманшафт.

Ей неважно, шо наробили
За похлёбку да аусвайс
Галицайская тётка Хвиля,
Полицайский дедок Панас.

Не расскажут седые травы,
Как, от Родины далеко
Умирал паренёк со «Славой»,
Угостившийся молоком,

И останется разве былью,
Как огонь соколиных глаз
Ночью вилами погасили
Тётка Хвиля да дед Панас.

Почему ж не свершиться чуду?
Не погаснет огонь во тьме.
;

Новоявленные Иуды
Обживались на Колыме.

Были точки. И были строчки.
Съезд двадцатый. Блудливость фраз.
Возвернулись домой досрочно
Тётка Хвиля да дед Панас.

Отчитались про ввод будинков,
Покряхтели, что нелегко,
Пропихнули в райком Христинку
(Подававшую молоко)

Понеслось… Не счерпать юдолей
(Дескать, все угнетали нас),
И завистники ныне воли
Тётка Хвиля да дед Панас.

И Христинка (восьмой десяток)
Сносит памятник. И тому,
Кто отведал в том сорок пятом
Молока из девичьих рук…

… Очень трудно – сказать крылато,
Да и речь, - совсем не о том.
Недоделали в сорок пятом?
Так исправим. В двадцать втором.

18.07.2022 Илья Бестужев публикует эти строки на портале СТИХИ.РУ, а ровно через месяц умирает - 18.08.2022. На 49 году жизни перестало биться сердце Ильи Юрьевича Бестужева, талантища среди современных поэтов…


;

Илья Бестужев, Дракон

…Я «ЯК»-истребитель.
Мотор мой звенит,
Небо – моя обитель…
В.С. Высоцкий


Год – сорок первый. Я – дракон.
Летел над пропастью,
И смесь тумана с молоком
Рубили лопасти.

Тянулся к солнцу, в синеву,
Хрипел компрессором…
Да… Я был – Богом наяву.
А может, кесарем…

Я помню… Рваный небосвод,
То снег, то солнышко,
И бился в кашле пулемёт –
Взахлёб. До донышка.

Четыре паруса-крыла,
Вы слишком медленны…
Пушистый шнур – навстречу. Мгла
Да трубы. Медные?

Нет. Хоронить меня - не вам,
Тевтонским рыцарям!
Я – слишком верен небесам,
В которых биться мне.

… Рычит в предсмертии мотор,
Плюётся гайками.
Мне ль – проиграть жестокий спор?
;
Крещён ведь – Чайкою.

Крещён… Всё ближе тень креста
Сквозь перекрестие.
Прости, последняя мечта.
Привет, созвездия!

…Лет через …дцать меня найдут
В болотах мурманских,
Поднимут… Жиденький салют,
Да водка – русская.

Елейным маслицем с икон
Подмажут лопасти.
И продадут…  А был – дракон,
Парил над пропастью
2009
;

Антон Рудковский, Доктрина Даллеса

Как стадо жертвенных баранов,
Ведут Россию на убой:
Строй алкашей и наркоманов
Опять сменяет новый строй!
Как зомби, темны и угрюмы,
Смыкают новые ряды,
От Красной Площади, от Думы!
И эти тянутся следы
До самых тёмных, до окраин!
На добровольный суицид,
Как кукол, опытный хозяин
Ведёт нас в новый геноцид:
Мы убываем очень быстро -
По миллиону каждый год!
И пилят матушку министры,
Мол, вымирающий народ!
А мы идём. Гуськом. В затылок!
Как строй евреев в Бабий Яр,
Из добровольных предпосылок,
Над нами немцы не стоят!
Доктрина Даллеса: не надо
Мечом с Россией воевать,
Не надо бомбы и гранаты -
Дай русским лишь покайфовать!
И всё! А дальше — автономно,
Она сама себя сожрёт!
И вот идём. Идём покорно -
По миллиону каждый год!
Опять Россию обманули,
Мы не заметили подмен,
Опять мы в вечном карауле
В обменных пунктах МММ!..

© Copyright: Антон Рудковский, 2011, см. stihi.ru
;


Георгий Суворов, Леса и степи…
(1919 – умер от ран в феврале 1944)

Леса и степи, степи и леса.
Тупая сталь зарылась в снег обочин.
Над нами туч седые паруса,
За нами – дым в огне убитой ночи.

Мы одолели сталь. Мы тьму прошли.
Наш путь вперёд победою отмечен.
Старик, как будто вставший из земли,
Навстречу нам свои расправил плечи.

Мы видели, как поднял руку он,
Благословляя нас на бой кровавый.
Мы дальше шли. И ветер с трёх сторон
Нам рокотал о незакатной славе.
1944

См. книгу: Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. Составители – В. Кардина, И. Усок, М.-Л., 1965, 549 стр.



;

Муса Джалиль, Варварство
(1906 – казнён в плену в берлинской тюрьме Моабит в 1944)
Перевод с татарского - Семён Липкин


Они с детьми погнали матерей
И яму рыть заставили, а сами
Они стояли, кучка дикарей,
И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд
Бессильных женщин, худеньких ребят.
Пришёл хмельной майор и медными глазами
Окинул обречённых… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ
И на полях, одетых мглою,
И тучи опустились над землёю,
Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,
Я не забуду никогда, вовеки!
Я видел: плакали, как дети, реки,
И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,
Как солнце скорбное, омытое слезами,
Сквозь тучу вышло на поля,
В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…
Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас
Он обезумел. Гневно бушевала
Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,
;

Он падал, издавая вдох тяжёлый.
Детей внезапно охватил испуг, -
Прижались к матерям, цепляясь за подолы.

И выстрела раздался резкий звук,
Прервав проклятье,
Что вырвалось у женщины одной.
Ребёнок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья
Ещё не старой женщины. Она
Смотрела ужаса полна.
Как не лишиться ей рассудка!

Всё понял, понял всё малютка.
- Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! –
Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.
Дитя, что ей всего дороже.

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,
Прижала к сердцу, против дула прямо…
- Я, мама, жить хочу. Не надо мама!
Пусти меня, пусти! Чего ты ждёшь? -

И хочет вырваться из рук ребёнок,
И страшен плач, и голос тонок.
И в сердце он вонзается, как нож.
- Не бойся, мальчик мой, сейчас вздохнёшь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,
Чтобы тебя живым не закопал палач.
Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно. –

И он закрыл глаза. И заалела кровь,
По шее лентой красной извиваясь.
Две жизни наземь падают, сливаясь,
Две жизни и одна любовь!
;

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.
Заплакала земля в тоске глухой,
О, сколько слёз, горячих и горючих!
Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,
Ты миллионы лет цвела для нас,
Но испытала ль ты хотя бы раз
Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,
Но выше подними великой правды знамя,
Омой его… земли кровавыми слезами,
И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно
Тех варваров, тех дикарей,
Что кровь детей глотают жадно,
Кровь наших матерей…

;


Неизвестный автор, Чулочки
/Авторство приписывают Мусе Джалилю, что отвергают сотрудники Татарской библиотеки в Казани,
(известно, что Муса Джалиль писал стихи на татарском языке и только) или Эдуарду Асадову, или Александру Твардовскому. Оставляю вопрос авторства открытым/


Их расстреляли на рассвете
Когда ещё белела мгла,
Там были женщины и дети
И эта девочка была.
Сперва велели им раздеться,
Затем к обрыву стать спиной,
И вдруг раздался голос детский
Наивный, чистый и живой:
- Чулочки тоже снять мне, дядя?
Не упрекая, не браня,
Смотрели прямо в душу глядя
Трехлетней девочки глаза.
«Чулочки тоже...?»
И смятеньем эсесовец объят,
Рука сама собой в волнении
Вдруг опускает автомат,
И снова скован взглядом детским,
И, кажется, что в землю врос.
«Глаза, как у моей Утины» -
В смятенье смутном произнёс,
Овеянный невольной дрожью.
Нет! Он убить её не сможет,
Но дал он очередь спеша…
Упала девочка в чулочках.
Снять не успела, не смогла.
Солдат, солдат, а если б дочка
Твоя вот здесь бы так легла,
;

И это маленькое сердце
Пробито пулею твоей.
Ты человек не просто немец,
Ты страшный зверь среди людей.
Шагал эсесовец угрюмо,
Шагал, не поднимая глаз.
Впервые может эта дума
В сознании отравленном зажглась,
И снова взгляд светился детский,
И снова слышится опять,
И не забудется навеки
«Чулочки, дядя, тоже снять?»

;


Алексей Сурков, Бьётся в тесной печурке огонь…
(1899 – 1983)

Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге на зло.
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
1941



;


Алексей Сурков, Вот бомбами размётанная гать…


Вот бомбами размётанная гать,
Подбитых танков чёрная стена.
От этой гати покатилась вспять
Немецкая железная волна.

Здесь втоптаны в сугробы, в целину
Стальные каски, плоские штыки.
Отсюда, в первый раз за всю войну,
Вперёд, на запад, хлынули полки.

Мы в песнях для потомства сбережём
Названья тех сгоревших деревень.
Где за последним горьким рубежом
Кончалась ночь, и начинался день.


;


Алексей Сурков, Поле боя


За селом трава по колено.
Дон течёт, берегами сжат.
В сладком смраде смертного тлена
Вражьи трупы лежат.

Где – в Варшаве или в Париже –
Первый раз обагрил тесак
Этот, нами убитый, рыжий,
Конопатый пруссак.

Будет гнить он вот здесь, в долине,
Или раков кормить в Дону?
Пусть рыдает жена в Берлине!
Мне не жалко жену!

Стало сердце, как твёрдый камень,
Счёт обиды моей не мал.
Я ведь этими вот руками
Трупы маленьких поднимал.

Гнев мне сердце сжимает яро.
Дай, судьба, мне веку и сил!
Я из дымной прорвы пожара
Братьев раненых выносил.

Смерть! Гони их по мёртвому кругу,
Жаль их тысячью острых жал!
Я ведь этими пальцами другу
В миг кончины веки смежал.

Ненавижу я их глубОко
За часы полночной тоски
;

И за то, что в огне до срока
Побелели мои виски.

Ненавижу за пустошь пашен,
Где войной урожай сожжён,
За тоску и тревогу наших
Одиноких солдатских жён.














;


Алексей Сурков, Осторожно пощупал – кисет не промок…


Осторожно пощупал – кисет не промок.
Вынул бережно щепоть махорки,
Завернул, закурил. И поднялся дымок,
По- домашнему тёплый и горький.

Чёрным дёгтем внизу клокотала река.
В белом инее стыла берёза.
По холодному небу текли облака, -
Может быть, от родного колхоза.

Он устало присел на подрубленный ствол
Возле самого края обрыва.
А по мосту, который он за ночь навёл,
Горный полк проходил торопливо.

Грохотали орудия разных систем,
Шелестели по наледи шины.
Он сидел и курил и завидовал тем,
Кто ведёт боевые машины.

Завивался и таял табачный дымок,
Как тепло задушевной беседы.
Он был плотник. И было ему невдомёк,
Что за ним половина победы.


;

Алексей Сурков, Частоколы, колючка, траншеи, рвы

Частоколы, колючка, траншеи, рвы.
От пожарищ в глазах черно.
А вокруг погляди – по полям Литвы
Наливное зреет зерно.

Нынче жито в полях в человеческий рост,
Лён высок, и усат ячмень.
На горе село, за селом погост,
На погосте прохлада, тень.

Под крестами погоста пехотный взвод
В летний полдень встал на привал.
Он пылит по дорогам четвёртый год,
Он и Волгу и Дон знавал.

Смерть изгрызла железом его ряды,
Но живуч, упрям человек!
Поклялись бойцы зачерпнуть воды
Из незнамых немецких рек.

Взвод шагал три года сквозь дым и тьму,
Позабыл и сон и покой.
И сказали вчера, что теперь ему
до границы подать рукой.

Он сегодня в поход поднялся чуть свет.
Он идёт, не жалея сил.
И на свете такого заслона нет,
Чтобы смелых остановил.

Он равняет шаг, суров, как судьба,
Этот, всё испытавший взвод.
Вдоль дорог Литвы поднялись хлеба
И торопят его вперёд.
;


Алексей Сурков, Трупы в чёрных канавах…


Трупы в чёрных канавах. Разбитая гать.
Не об этом мечталось когда-то.
А пришлось мне, как видишь, всю жизнь воспевать
Неуютные будни солдата.

Луг в ромашках серебряных сказочно бел,
И высокое облако бело.
Здесь мой голос на резком ветру огрубел,
Да и сердце моё огрубело.

Ничего не поделать! Такая судьба
Привалила для нашего брата.
Оттого и робка и немного груба
Неуклюжая нежность солдата.

Но и мы ведь заявимся в отческий дом
Из землянки холодной и тесной.
Может, сердцем тогда в тишине отойдём
И напишем весёлые песни.


;


Булат Окуджава… Нам в холодных теплушках не спАлось…
(1924 – 1997)

Нам в холодных теплушках не спАлось,
Но не гаснул всю ночь огонёк.
Потому ль, что мешала усталость
Или фронт был совсем недалёк.
1943



Булат Окуджава, Песня Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни»

Ваше благородие госпожа разлука,
мне с тобою холодно, вот какая штука.
Письмецо в конверте
погоди не рви…
Не везёт мне в смерти,
повезёт в любви.

Ваше благородие госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты, да мало любила.
В шёлковые сети
постой – не лови…
Не везёт мне в смерти,
повезёт в любви.

Ваше благородие госпожа удача,
для кого ты добрая, а кому иначе.
Девять граммов в сердце
постой – не зови…
Не везёт мне в смерти,
повезёт в любви.
;


Ваше благородие госпожа победа,
значит, моя песенка до конца не спета!
Перестаньте, черти,
клясться на крови…
Не везёт мне в смерти,
повезёт в любви.
1964


Булат Окуджава, Бери шинель, пошли домой
(Муз. Исаака Шварца)

А мы с тобой, брат, из пехоты.
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счёты,
бери шинель, пошли домой.

Война нас гнула и косила,
пришёл конец и ей самой.
Четыре года мать без сына,
бери шинель, пошли домой.

К золе и пеплу наших улиц
опять, опять, товарищ мой,
скворцы пропавшие вернулись,
бери шинель, пошли домой.

А ты с открытыми очами
спишь под фанерною звездой.
Вставай, вставай, однополчанин,
бери шинель, пошли домой.

Что я скажу твоим домашним,
как встану я перед вдовой?
Неужто клясться днём вчерашним?
бери шинель, пошли домой.
;


Мы все войны шальные дети –
и генерал, и рядовой.
Опять весна на белом свете,
бери шинель, пошли домой.
1975


Булат Окуджава, До свидания, мальчики

Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
Стали тихими наши дворы,
Наши мальчики головы подняли –
Повзрослели они до поры,
На пороге едва помаячили
и ушли за солдатом – солдат…
До свидания, мальчики!
Мальчики,
Постарайтесь вернуться назад.
Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
Не жалейте ни пуль, ни гранат
И себя не щадите, и всё-таки
Постарайтесь вернуться назад.

Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
вместо свадеб – разлуки и дым,
Наши девочки платьица белые
Раздарили сестрёнкам своим.
Сапоги – ну куда от них денешься?
Да зелёные крылья погон…
Вы наплюйте на сплетников, девочки.
Мы сведём с ними счёты потом.
Пусть болтают, что верить вам не во что,
Что идёте войной наугад…
До свидания, девочки!
Девочки,
Постарайтесь вернуться назад.
;

Булат Окуджава, Мы за ценой не постоим
(Из к/ф «Белорусский вокзал»)

Здесь птицы не поют,
Деревья не растут,
И только мы плечом к плечу,
Врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета,
Над нашей родиною дым,
И, значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
Нас ждёт огонь смертельный,
И всё ж бессилен он.
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
Десятый наш, десантный батальон.
Десятый наш десантный батальон.

Едва огонь угас –
Звучит другой приказ,
И почтальон сойдёт с ума,
Разыскивая нас.
Взлетает красная ракета,
Бьёт пулемёт неутомим…
И, значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
От Курска до Орла
Война нас довела
До самых вражеских ворот –
Такие, брат, дела.
Когда-нибудь мы вспомним это –
И не поверится самим…
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
Одна на всех – мы за ценой не постоим.
;


Владимир Агатов, Тёмная ночь
(1901 – 1966)
(Муз. Никиты Богословского)


Тёмная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают.
В тёмную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!
Тёмная ночь разделяет, любимая, нас.
И тревожная, чёрная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, дорогую подругу мою,
Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила…
Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,
Знаю, встретишь с любовью меня, чтоб со мной ни случилось.

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи.
Вот и сейчас надо мною она кружится.
Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,
И поэтому знаю: со мной ничего не случится!


;

Юрий Свешников, Помню


Дождь пошёл. И День Победы.
Дождь, не майская невзгода…
Кто войну судьбой изведал,
… в дождь нелётная погода.

Дождь, бутоны у тюльпанов,
будто пики рати русской,
будто маковки у храмов,
будто лука горечь – чувство…

Помню Брест и Севастополь,
помню битву под Москвой,
а у Крюкова окопы
сердцу не дают покой.

Помню я… Матвей Кузьмин,
рядом встал Иван Сусанин,
нет врагу страшнее мин,
чем герои, были с нами…

Помню, помню, партизаны,
вы в душе моей живёте
белорусскими лесами,
в Украине, в Брянска плоти…

Помню голод Ленинграда,
и сожжённую Хатынь,
окружения, блокаду,
лагерей смертельный дым.

Помню Тулу, где был создан
самый лучший автомат.
Помню танки, что угрозой
;

По Европе прогудят.

Сталинградское сраженье,
И под Курском танков лязг,
мирной жизни униженье –
той войны зверину пасть…

Помню первые «Катюши»,
«бог войны», точнее бей,
помню Минск, что был разрушен,
помню тех сирот детей…

Помню ужас ожиданья
наступления в пехоте.
Нет в природе оправданья,
что не я в погибшей роте.

Помню жуткий рёв фугаса,
взрывы стонущей земли.
Ужас – нет боеприпасов,
в рукопашную пошли…

Дождь и белые тюльпаны
воскрешают в сердце память.
Помню, помню, ветераны…
(мало вас в живых осталось)

Но живёт освобождение –
из России возрождение…
Крюково, май 2012


;

Георгий Рублёв, Это было в мае, на рассвете
(1916 – 1955)

Это было в мае, на рассвете.
Нарастал у стен рейхстага бой.
Девочку немецкую заметил
Наш солдат на пыльной мостовой.

У столба, дрожа, она стояла.
В голубых глазах застыл испуг.
И куски свистящего металла
Смерть и муки сеяли вокруг.

Тут он вспомнил, как прощаясь летом
Он свою дочурку целовал.
Может быть отец девчонки этой
Дочь его родную расстрелял.

Но тогда, в Берлине, под обстрелом
Полз боец, и телом заслоня
Девочку в коротком платье белом,
Осторожно вынес из огня.

И, погладив ласковой ладонью,
Он её на землю опустил.
Говорят, что утром маршал Конев
Сталину об этом доложил.

Скольким детям возвратили детство,
Подарили радость и весну
Рядовые Армии Советской,
Люди, победившие войну!

И в Берлине, в праздничную дату,
Был воздвигнут, чтоб стоять века,
Памятник Советскому солдату
;

С девочкой спасённой на руках.

Он стоит, как символ нашей славы,
Как маяк светящийся во мгле.
Это он, солдат моей державы,
Охраняет мир на всей земле.



;


Эдуард Асадов - Здравствуй, город Одинцово
(1923 – 2004)

Мой друг! И вблизи, и в любой дали
Запомни хорошее, звонкое слово
Есть город под небом Московской земли
С лирическим именем – Одинцово.

Зимою в снегах, а весной в листве,
С лугами, рекой и сосновым бором
Стоит он, спиной прислонясь к Москве,
И смотрит на запад спокойным взором.

В историю вписано красной строкой,
Как правил в Москве по веленью сердец
Надежда отечества – Дмитрий Донской,
И был у него всегда под рукой
Любимый боярин Андрей Одинец.

И вот за любовь и за то, что ни разу
Не гнул пред врагами в боях головы,
Пожалован был он великим князем
Деревней на западе от Москвы.

А грамота князя и мудрое слово
Вовек нерушимы. На том конец!
И если хозяин селу Одинец,
То, значит, и зваться ему – Одинцово!

И двинулось дело упрямо в рост
При жизни достойнейшей и неброской.
Процесс этот сложен, и мудр, и прост,
И вот Одинцово – уже форпост
Упорства и славы земли Московской!

;

Припомните: смуту и боль земли
В страстях и пожарах, как в лютой пасти,
Когда вдруг Лжедмитрии к нам пришли
Под стягами польско-литовской власти.

Но долго ль царить на земле моей
Могли те поляки и те литовцы?!
Гнев бурно прошёл по России всей,
И первыми стали их гнать взашей
Всё те же отважные одинцовцы!

И слово «форпост» не трезвон, а суть,
Тут воля, стоящая непреклонно.
Припомните: где заступили путь
Безжалостным ордам Наполеона?!

Да, здесь, как седьмой, как девятый вал,
Лупили врагов всех мастей и видов
То Дорохов – доблестный генерал,
А то легендарный Денис Давыдов!

И, прежде чем встретить у Бородино,
Стремились вот здесь днём и ночью биться
И вдрызг ощипали ту злую птицу
С когтями железными заодно!

И, видя всем сердцем насквозь французов,
Под немощью пряча свой острый ум,
Сидел здесь над планами сам Кутузов,
Исполненный гордо-высоких дум.

А раньше, предвидя, быть может, пушки
И подлости пылкой душой грозя,
В Захарове юный великий Пушкин
Писал свои вирши, перо грызя.

Шли годы. И вот, как по злому слову,
;

Фашизм свой стальной обнажил оскал.
Он яростно пёр. Он гремел, он встал
Вот тут – возле подступов к Одинцову!

Да, встал. И уже – ни фанфар, ни трюков,
Ни даже случайных побед хотя б!
Не зря ж учредил здесь свой главный штаб
Победоносный Георгий Жуков!

И пусть все успехи ещё далеки,
Но в сердце победы уже отмечены
Отсюда: с полоски Москвы-реки
До Эльбы и Одера, до неметчины!

Торопится время за годом год
С проблемами, спорами, вдохновеньем,
Живёт в Одинцове живой народ,
Готовый к труду и любым сраженьям.

А как же иначе?! Ведь всякий год
Тут рядом отважники и отличники:
С бесстрашным танкистом – лихой пилот,
А возле ракетчиков – пограничники.

А мирные жители? Вновь и вновь
Скажу: жизнь звенит! И добавлю снова:
Кто верует в искренность и любовь –
Прошу вас пожаловать в Одинцово!

И в праздничный день мы поднимем тост
За совесть, за правду и ветер хлёсткий,
За город бесстрашия. За форпост
Свободы и славы земли Московской!

;

Эдуард Асадов, Судьба страны


Пути земли круты и широки.
Так было, есть и так навечно будет.
Живут на той земле фронтовики –
Свалившие фашизм, простые люди.

И пусть порою с ними не считаются
Все те, кто жизнь пытаются взнуздать,
И всё ж они не то чтобы стесняются,
А как-то в их присутствии стараются
Не очень-то на Родину плевать.

Нет у бойцов уже ни сил, ни скорости,
И власти нет давно уж никакой,
И всё-таки для общества порой
Они бывают чем-то вроде совести.

И сверхдельцам, что тянут нас ко дну,
И всем политиканствующим сворам
Не так-то просто разорять страну
Под их прямым и неподкупным взором.

Но бури лет и холода ветров
Не пролетают, к сожаленью, мимо.
И чаще всех разят неумолимо
Усталые сердца фронтовиков.

И тут свои особенные мерки
И свой учёт здоровья и беды,
И в каждый День Победы на поверке
Редеют и редеют их ряды.

И как ни хмурьте огорчённо лоб,
Но грянет день когда-нибудь впервые,
;

Когда последний фронтовик России
Сойдёт навек в последний свой окоп…

И вот простите, дорогие люди,
И что же будет с Родиной тогда?
И слышу смех: «Какая ерунда!
Да ничего практически не будет!

Возьмём хоть нашу, хоть другие страны:
Везде была военная беда,
И всюду появлялись ветераны,
И после уходили ветераны,
А жизнь не изменилась никогда!»

Что ж, спорить тут, наверно, не годится.
Да, были страны в бурях и в беде,
Но то, что на Руси сейчас творится,
За сотни лет не ведали нигде!

И вот сегодня бывшие солдаты,
Которые за солнце и весну
Фашизму душу вырвали когда-то
И людям мир вернули в сорок пятом,
С тревогой смотрят на свою страну.

И хочется им крикнуть:- Молодые!
Не рвитесь из родного вам гнезда!
Не отдавайте никому России,
Ведь, что бы ни случилось, дорогие,
Второй у нас не будет никогда!

Не подпускайте к сердцу разговоры,
Что будто бы заморское житьё
Сулит едва ль не золотые горы.
Вот это чушь и дикое враньё!

Не позволяйте обращать в пожарища
;

Такие превосходные слова,
Как: Родина, Отечество, Товарищи –
Им жить и жить, пока страна жива!

Взамен культуры и больших идей,
Чтоб не могли мы ни мечтать, ни чувствовать,
Нас учат перед Западом холуйствовать
И забывать о звании людей!

Но, как бы нас ни тщились унижать,
Нельзя забыть ни по какому праву,
Что Волгу вероломством не взнуздать
И славу никому не растоптать,
Как невозможно растоптать державу!

Ведь мы сыны могущества кремлёвского,
Мы всех наук изведали успех,
Мы – родина Толстого и Чайковского
И в космос путь пробили раньше всех!

И пусть стократ стремятся у России
Отнять пути, ведущие вперёд.
Напрасный труд! В глаза её святые
Не даст цинично наплевать народ!

И, сдерживая справедливый гнев,
Мы скажем миру:- Не забудьте, люди:
Лев, даже в горе, всё равно он – лев,
А вот шакалом никогда не будет!

А в чём найти вернейшее решенье?
Ответ горит, как яркая звезда:
Любить Россию до самозабвенья!
Как совесть, как святое вдохновенье,
И не сдавать позиций никогда!

;


Эдуард Асадов, Всегда в бою


Когда война катилась, подминая
Дома и судьбы сталью гусениц,
Я был где надо – на переднем крае,
Идя в дыму обугленных зарниц.

Бывало всё: везло и не везло,
Но мы не гнулись и не колебались,
На нас ползло чудовищное зло,
И мира быть меж нами не могло,
Тут кто кого – контакты исключались!

И думал я: окончится война –
И всё тогда переоценят люди.
Навек придёт на землю тишина,
И ничего-то скверного не будет.

Обид и боли годы не сотрут.
Ведь люди столько вынесли на свете,
Что, может статься целое столетье
Ни ложь, ни зло в сердцах не прорастут.

Имея восемнадцать за спиною,
Как мог я знать в мальчишеских мечтах,
Что зло подчас сразить на поле боя
Бывает даже легче, чем в сердцах?

И вот войны уж и в помине нет.
А порохом тянуть не перестало.
Мне стало двадцать, стало тридцать лет,
И больше тоже, между прочим, стало.

А всё живу, волнуясь и борясь.
;

Да можно ль жить спокойною судьбою,
Коль часто в мире возле правды – грязь
И где-то подлость рядом с добротою?!

И где-то нынче в гордое столетье
Порой сверкают выстрелы во мгле.
И есть ещё предательство на свете,
И есть ещё несчастья на земле.

И под ветрами с четырёх сторон
Иду я в бой, как в юности когда-то,
Гвардейским стягом рдеет небосклон,
Наверно, так вот в мир я и рождён –
С душой поэта и судьбой солдата.

За труд, за честь, за правду и любовь
По подлецам, как в настоящем доте,
Машинка бьёт очередями слов,
И мчится лента, словно в пулемете.

Вопят? Ругают? Значит, всё как должно.
И, правду молвить, всё это по мне.
Ведь на войне – всегда как на войне!
Тут кто кого: Контакты невозможны!

Когда ж я слышу в ветре грозовом,
Друзья мои, вы жизнь мою измерьте
И молвите:- Он был фронтовиком
И честно бился пулей и стихом
За свет и правду с юности до смерти!


;

Эдуард Асадов, Помните

День Победы. И в огнях салюта
Будто гром:- запомните навек,
Что в сраженьях каждую минуту,
Да, буквально каждую минуту
Погибало десять человек!

Как понять и как осмыслить это:
Десять крепких, бодрых, молодых,
Полных веры, радости и света
И живых, отчаянно живых!

У любого где-то дом иль хата,
Где-то сад, река, знакомый смех,
Мать, жена… А если неженатый,
То девчонка, лучшая из всех.

На восьми фронтах моей отчизны
Уносил войны водоворот
Каждую минуту десять жизней,
Значит, каждый час уже шестьсот!..

И вот так четыре горьких года,
День за днём – невероятный счёт!
Ради нашей чести и свободы
Всё сумел преодолеть народ.

Мир пришёл как дождь, как чудеса,
Яркой синью душу опаля…
В вешний вечер, в птичьи голоса,
Облаков вздымая паруса,
Как корабль плывёт моя Земля.

И сейчас мне обратиться хочется
К каждому, кто молод и горяч,
;

Кто б ты ни был: лётчик или врач,
Педагог, студент или сверловщица…

Да, прекрасно думать о судьбе
Очень яркой, честной и красивой.
Но всегда ли мы к самим себе
Подлинно строги и справедливы?

Ведь, кружась меж планов и идей,
Мы нередко, честно говоря,
Тратим время попросту зазря
На десятки всяких мелочей.

На тряпьё, на пустенькие книжки,
На раздоры, где не прав никто,
На танцульки, выпивки, страстишки,
Господи, да мало ли на что!

И неплохо б каждому из нас,
А ведь есть душа, наверно, в каждом,
Вспомнить вдруг о чём-то очень важном,
Самом нужном, может быть, сейчас…

И, сметя всё мелкое, пустое,
Скинув скуку чёрствость или лень,
Вспомнить вдруг о том, какой ценою
Куплен был наш каждый мирный день!

И, судьбу замешивая круто,
Чтоб любить, сражаться и мечтать,
Чем была оплачена минута,
Каждая-прекаждая минута,
Смеем ли мы это забывать?!
И, шагая за высокой новью,
Помните о том, что всякий час
Вечно смотрят с верой и любовью
Вслед все те, кто жил во имя вас!
;


Всеволод Багрицкий, Ожидание
(1922 – убит осколком бомбы в 1942)
/Сын Эдуарда Багрицкого (1895 – 1934)/

Мы двое суток лежали в снегу.
Никто не сказал: «Замёрз, не могу».
Видели мы – и вскипала кровь –
Немцы сидели у жарких костров.

Но, побеждая, надо уметь
Ждать негодуя, ждать и терпеть.
По чёрным деревьям всходил рассвет,
По чёрным деревьям спускалась мгла…
Но тихо лежи, раз приказа нет,
Минута боя ещё не пришла.

Слушали (таял снег в кулаке)
Чужие слова на чужом языке.
Я знаю, что каждый в эти часы
Вспомнил все песни, которые знал,
Вспомнил о сыне, коль дома сын,
Звёзды февральские пересчитал.

Ракета всплывает и сумрак рвёт.
Теперь не жди, товарищ. Вперёд!
Мы окружили их блиндажи,
Мы половину взяли живьём…
А ты, ефрейтор, куда бежишь?!
Пуля догонит сердце твоё.

Кончился бой. Теперь отдохнуть,
Ответить на письма… И снова в путь!
1942


;


Константин Ваншенкин, Трус притворился храбрым на войне
(1925 – 2012)

Трус притворился храбрым на войне,
Поскольку трусам спуску не давали.
Он, бледный, в бой катился на броне,
Он вяло балагурил на привале.

Его всего крутило и трясло,
Когда мы попадали под бомбёжку.
Но страх скрывал он тщательно и зло
И своего добился понемножку.

И так вошёл он в роль, что, наконец,
Стал храбрецом, почти уже природным.
Неплохо бы, чтоб, скажем, и подлец
Навечно притворился благородным.

Скрывая подлость, день бы ото дня
Такое же выказывал упорство.
Во всём другом естественность ценя,
Приветствую подобное притворство.

;


Евгений Винокуров, В полях за Вислой сонной
(1925 – 1993)

В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Серёжка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.

Свет лампы воспалённой
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.
Друзьям не встать. В округе
Без них идёт кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.

В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Серёжка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
Пылает свод бездонный,
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.


;


Евгений Винокуров, Прошла война…


Прошла война. Рассказы инвалидов
Ещё полны войны, войны, войны…
Казалось мне тогда: в мир не Евклидов –
В мир странный были мы занесены.

Я думал, жизнь проста и слишком долог
Мой век. А жизнь – кратка и не проста.
И я пошёл в себя. Как археолог,
Я докопался до того пласта…

Я был набит по горло пережитым.
Страдания, сводившие с ума,
Меня распёрли, так ломает житом
В год страшных урожаев закрома.

И шли слова. Вот так при лесосплаве
Мчат брёвна… Люди больше я и дня
Молчать не в силах, я молю о праве
Мне – рассказать, вам – выслушать меня.

Я требую. О, будьте так любезны!
Перед толпою иль наедине. Я изнемог,
Я вам открою бездны,
В семнадцать лет открывшиеся мне.

Я не желаю ничего иного.
Сам заплачУ. Награды большей нет!..
Внутри меня вдруг появилось слово
И требует рождения на свет.

;

Николай Грибачёв, Танкист
(1910 – 1992)
Когда окончилась атака
И смолк последней пули свист,
На постамент громаду танка
Одним рывком возвёл танкист.

И смолк мотор. И пушки дуло
Всей тёплой тяжестью своей
Как бы качнулось и вдохнуло
Прохладу леса и полей.

И мы вдруг поняли, что это
Во имя завтрашнего дня
Железным обликом победа
Из дыма встала и огня…

Прошли года. И ветеранам,
Чьи слава любит имена,
За труд, а не за подвиг бранный
В Кремле вручают ордена.

Но в час, когда за дымкой мглистой
Неистовствует в туче гром,
Я вижу вновь того танкиста
В прожжённом шлеме боевом.

И старый танк прыжком взъярённым,
Припоминая давний путь,
Ломает молнии со звоном
О бронированную грудь.

И гулом площадь городская
Вся в клочьях пены и дыму.
Из камня искры высекая,
Под траки стелется ему!
;

Игорь Кобзев, Солдаты слушают стихи
(1924 – 1986)

Ряды притихли напряжённо,
Глаза упрямы и строги.
Сначала чуть насторожённо
Солдаты слушают стихи…

Поэзия, она – как сказка,
Она по виду далека
От стрельбищ, от сапог, от скаток,
От всех суровых служб полка.

Стихи – как оперная ария,
Как лёгких балерин полёт!
А здесь обветренная армия.
Тяжёлый труд. Солёный пот.

Но есть в стихах такая сила,
Что, видно, всем везде нужна.
Не зря же Родина – Россия
Извечно с песнями дружна!

Стихи, как струны, прогудели,
Провеяли, как паруса, -
И вижу я: поголубели
Недавно хмурые глаза.

Солдатам вспомнились солдатки…
(Они дождутся той поры!)
Простые мокрые палатки
Похожи стали на шатры!

Все сгрудились… Повеселели.
Вопросов сыплется запас:
;


Каким при жизни был Есенин?
Что пишет Шолохов сейчас?

А вот встаёт солдат, влекомый
Желаньем строчки в строй связать,
И говорит: - Один знакомый
Просил стихи, мол, показать! –

Встаёт другой за тем солдатом…
Ребята, видно, не плохи.
Я вижу: всё идёт, как надо!
Солдаты слушают стихи!




;


Яков Козловский, Случилось это в Киеве
(1921 – 2001)

Горилки вдоволь выхлестав
И доверяя челяди,
Затмившие антихристов,
Разбойничают нелюди.
Занятие не новое,
Но собственного облика.
И поднялось багровое
Над Бабьим Яром облако.
Подумала игуменья:
«Отступницей не стала я,
А выдадут врагу меня –
Самой-то что? Я старая».
Привычно пахнет ладаном,
Где слышится моление:
«Еврейкам, мною спрятанным,
Пошли, Господь, спасение».
Она уставу следует,
Монашек исповедует.
Одна явилась давеча:
- Ой, матушка, ой, верите,
Боюсь я вдруг, пытаючи,
О всём прознают нелюди.
- Ступай, молись, негожая,
И знай, слуга церковная:
Мария, Матерь Божия –
Сестра евреям кровная…
И в клобуке, как в кивере,
Ей в очи грозно глянула…
Случилось это в Киеве,
Когда война нагрянула.

;


Михаил Кульчицкий, Мечтатель, фантазёр…
(1919 –  погиб в 1943)

Мечтатель, фантазёр, лентяй-завистник!
Что? Пули в каску безопасней капель?
И всадники проносятся со свистом
Вертящимися пропеллерами сабель?

Я раньше думал: «лейтенант»
звучит «налейте нам»,
и зная топографию,
он топает по гравию.

Война ж совсем не фейерверк,
а просто – трудная работа,
когда –
черна от пота –
вверх
скользит по пахоте пехота.

Марш!
И глина в чавкающем топоте
до мозга костей промёрзших ног
наворачивается на чёботы,
словно хлеба месячный паёк.

На бойцах и пуговицы вроде
чешуи тяжёлых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
с ежедневными Бородино.
Хлебниково – Москва
26 декабря 1942


;


Константин Левин, Пилоты
(1924 – 1984)

До нитки капюшоны их промокли.
И суп остыл, и отсырел табак.
Они глядят сквозь чёрные бинокли
И папиросы комкают в зубах.

Они пройдут к темнеющим машинам,
В кабинах стиснут зубы и рули.
И вскоре гул покажется мышиным
Притихшим наблюдателям земли.

Они вплывут в тиргартенские ливни
В холодное Германии лицо.
И долго в Дюссельдорфе и Берлине
Их помнят скулы улиц и плацов.

Мне снится молодая эскадрилья
Над чёрной берхтесгаденской землёй.
Зенитный вальс, фугасные кадрили,
Вампирский замок, рухнувший золой.

Настанет утро. Фюрер не проснётся.
Зенитчик не поможет. На заре
Пилоты в первый раз поздравят солнце,
В последний раз направясь в лазарет.
Осень 1941
;


Семён Липкин, Зола
(1911 – 2003)

Я был остывшею золой
Без мысли, облика и речи,
Но вышел я на путь земной
Из чрева матери – из печи.

Ещё и жизни не поняв
И прежней смерти не оплакав,
Я шёл среди баварских трав
И обезлюдивших бараков.

Неспешно в сумерках текли
«Фольксвагены» и «мерседесы»,
А я шептал: «Меня сожгли.
Как мне добраться до Одессы?»


;


Михаил Луконин, В вагоне
(1918 – 1976)

Как странно всё-таки: вагон.
Билет. Звонок. Вокзал. Домой.
И свет и гром со всех сторон.
Колёса бьются подо мной.
Шестнадцать месяцев копил
я недоверие к тому,
что кто-то жил, работал, был,
болел и спал в своём дому.
Шестнадцать месяцев подряд
окопом всё казалось мне.
В вагоне громко говорят
о керосине и вине.
А у меня всего три дня.
Я вслушиваюсь в их слова.
Вздыхают, горестно кляня
дороговизну на дрова.
А мне ведь дорог каждый час.
Жилет раскинув меховой,
я по вагону, напоказ,
пошёл походкой фронтовой.
Я был во всей своей красе
(Блестит на левой стороне!)
- Оттуда? – спрашивают все.
- Да, тяжело вам на войне…
Шёл, улыбался и кивал,
молодцеватый и прямой.
- В боях бывали?
- Да, бывал.
- Куда же едете?
- Домой!
- Из госпиталя? На, сынок… -
Беру, жую мякинный кус.
;

- Кури. – Глотаю я дымок,
соломой отдаёт на вкус.
- Ложись, устал… Мы ничего,
мы тут пристроимся в углу.
У вас там трудно с ночевой,
мы перебьёмся. Мы в тылу.
- Ложись и спи…
- Слаба кирза,
как они там зимой в бою! –
Прикрыла женщина глаза,
упрятав ноги под скамью.
- Спи… -
А колёса всё галдят.
- Спи…
Все живём одной бедой.
- Спи. Исхудал-то как солдат…
А был я просто молодой.
1942


;


Сергей Марков, Запасный полк
(1906 – 1979)

Воют чахлые собаки,
Что-то взять не могут в толк,
В славный город Кулебаки
Входит наш запасный полк.

Светит синенький фонарик
И трепещет, чуть дыша,
Хоть бы вынесла сухарик
Пролетарская душа.

Как на грех, сползла обмотка,
И шагаешь ты, скорбя,
Что прелестная молодка
Косо смотрит на тебя.

Скоро ты поймёшь простое
Недовольство милых уст, -
Неудобство от постоя,
А карман солдатский пуст.


;


Александр Межиров, Музыка
(1923 – 2009)

Какая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души и тела
Война проклятая попрала.

Какая музыка во всем,
Всем и для всех –
не по ранжиру.
Осилим… Выстоим… Спасем…
Ах не до жиру – быть бы живу…

Солдатам голову кружа,
Трехрядка под накатом брёвен
Была нужней для блиндажа,
Чем для Германии Бетховен.

И через всю страну струна
Натянутая трепетала,
Когда проклятая война
И души и тела топтала.

Стенали яростно, навзрыд,
Одной единой страсти ради
На полустанке – инвалид,
И Шостакович – в Ленинграде.


;

Василий Лебедев-Кумач, Священная война
(1898 – 1949)
/Муз. А.В. Александрова/

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, -
Идёт война народная,
Священная война!

Как два различных полюса,
Во всём враждебны мы:
За свет и мир мы боремся,
Они – за царство тьмы.

Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей.

Не смеют крылья чёрные
Над Родиной летать,
Поля её просторные
Не смеет враг топтать!

Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб!

Встаёт страна огромная,
Встаёт на смертный бой
;

С фашистской силой тёмною,
С проклятою ордой.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, -
Идёт война народная,
Священная война!
1941







;


Александр Артёмов, …из поэмы «Русский гаврош»
(1912 – погиб в 1942)

А подвигу забвенья нет.
Есть память чистая, как слёзы.
Четырнадцать мальчишке лет –
И над могилою – берёзы.
А был и галстук на груди.
И сердце песенное было.
И землю эту и дожди
Душа открытая любила.
Вот говорят теперь: «Увы,
Он мог поэтом стать по праву».
Но мы не отдали Москвы.
И в том его есть доля славы.
Но мы спасли российский край
От своры Гитлера и в этом
Его заслуга есть, считай,
Хотя он и не стал поэтом.











;


Владислав Занадворов, Неприкрашенная война
(1914 – погиб в 1942)

Ты не знаешь, мой сын, что такое война!
Это вовсе не дымное поле сраженья,
Это даже не смерть и отвага. Она
В каждой капле находит своё выраженье.
Это – изо дня в день лишь блиндажный песок
Да слепящие вспышки ночного обстрела;
Это – боль головная, что ломит висок;
Это – юность моя, что в окопах истлела;
Это – грязных, разбитых дорог колеи;
Бесприютные звёзды окопных ночёвок;
Это – в жизни короткий последний рассвет
Над разбитой землёй. И… лишь как завершенье –
Под разрывы снарядов, под вспышки гранат –
Беззаветная гибель на поле сраженья.
1942










;


Николай Лялин, Прощаюсь я с тобой…
(1918 – 1941)

Прощаюсь я с тобой, семнадцатое лето,
Весна моя, она уже прошла,
И с нежным шелестом вечернего привета
В глухую даль задумчиво ушла.

И лето кончилось. Ушло оно бесследно
С невнятным шепотом давно увядших роз,
И только на устах дрожит румянец бледный,
Да мрачен взгляд тоскою бурных гроз.

Они прошли:… легко воспоминанья
Забывчивость сотрёт привычною рукой,
И свежей осени холодное дыханье
Займёт их место твёрдою пятой.

Берёзы запоют октавою плаксивой,
Осины лепетом глухим заговорят,
И дУбы старые с осанкой горделивой
Сердито, непокорно зашумят.

/Это стихотворение написано до войны/

;

Илья Сельвинский, Баллада о танке КВ
(1899 – 1968)
Посвящается героическому экипажу,
тт. Тимофееву, Останину, Горбунову,
Чернышеву, и Черкову, пробывшим 17 дней
в осаждённом танке


По куполу танка ударил снаряд.
Сквозь щель врывается дым и газ.
Волосы у бойцов горят,
От гари  - слёзы из глаз,
А танк развив наступательный пыл,
В минное поле вступил.

И вот подымается дымный клуб…
Танк оседает. Толчки коротки.
Гребень трака зарылся вглубь,
Кружили впустую катки –
И танк, одною правой гребя,
Вертелся вокруг себя.

А между тем наш удар отбит.
Пехота опять залегла в траве.
И вот начинается странный быт
У танка марки КВ:
Вдруг, оборвав огневой заслон,
Мёртвым прикинулся он

Мины его обдавали днём,
Прямой наводкой била картечь;
Ночью бутылки метали по нём,
Пытаясь его зажечь,
Но он стоял среди вражьих троп
Величественный, как гроб.

Когда-то была его страшная сталь
;
Окрашена цехом под зелень и дым.
Теперь же, купаясь в пулях, он стал
Серебряно - седым
И по утрам исчезал, как во сне,
Тая в голубизне…

И лишь орудийная маска его,
Засалив свирепые скулы свои,
Глядела, как негр – но не мертво,
А предрекая бои!
Так поднимался в таинственный ранг
Приведение-танк.

Но дни проходили. А танк был нем.
Он стал, как этот пейзаж знаком.
К чему же тогда его жечь? Зачем?
Не лучше ли взять целиком?
Когда регименты пройдут вперёд.
Сапёр его отопрёт.

И мёртвый танк пощажён огнём.
Много ль таких валяется глыб?
А если кто и остался в нём,
Конечно , давно погиб.
И давши фото в газетке своей,
Враги подписали: «Трофей».

Однако в «трофее» кипела жизнь…
Окопы наладили радио связь;
Сипел микрофон: «Ребята, держись!»
«Родимые, выручим вас!»
Для них лилось Эренбурга перо,
И сводки Информбюро.

В отёках… в одышке… плывя, как воск…
До хрящика теснотой измят,
Одною заботой советских войск
Жил броневой каземат.
;
Но дни эти были для всех пятерых
Лучшими в жизни их!

Когда ты брошен самой судьбой
Туда, где дымит боевая тропа,
И вся страна следит за тобой
И подвига ждёт от тебя -
Каких садов какой соловей
Слаще муки твоей?

Был труден мужской железный уют.
Но страх и грусть не проникнут к ним:
По чётным – они шепотком поют;
Бреются по выходным;
И каждую ночь, приоткрывши люк,
Вдыхают весенний луг.

Прошло уже более двух недель.
Весь день клонило ребят ко сну.
Но чистят они орудийный тоннель
И смазывают казну.
И вдруг одна из германских колонн
Вышла под их заслон.

Танк безжизнен. Вокруг - ни следа.
Он мёртв. Ползите! Ну-ну! Бодрей!
Ведь вот в яйцевидных оплывах литья,
Изрытых огнём батарей,
Спокойно гниёт дождевая вода…
Щуры слетают сюда.

Итак, деревню взять на прицел!
Баварский взвод, внимание… Так…
И вдруг в тиши услыхал офицер,
Как засмеялся танк,
И чуть ли не маска, влитая в бронь,
Тихо сказала: «Огонь!»

;


Павел Коган, И пусть я покажусь им узким
(1918 – погиб в 1942)
/В 1937 году совместно с Георгием Лепским им написана песня «Бригантина»/

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
- Я патриот. Я воздух русский,
  Я землю русскую люблю,
  Я верю, что нигде на свете
  Второй такой не отыскать,
  Чтоб так пахнуло на рассвете,
  Чтоб дымный ветер на песках…
  И где ещё найдёшь такие
  Берёзы, как в моём краю!
  Я б сдох, как пёс, от ностальгии
  В любом кокосовом раю…


;

Ян Сатуновский, Мне снилось…
(1913 – 1982)

Мне снилось: я еду на грузовике.
Ни
вспышки зелёных ракет,
ни
зги.
И вдруг начинают стрелять.
И самая первая пуля,
визжа и сверля,
разнимает мне грудь
и застревает внутри.
И я просыпаюсь.
Я жив.


Ян Сатуновский, Как я их всех люблю…

Как я их всех люблю
(и всех убьют).
Всех –
командиров рот:
«Р;-т;, вперёд,
за Ро-о…»
(одеревенеет рот).
Этих. В земле.
«Слышь, Ванька, живой?»
«Замлел».
«За мной,
живей, ;!»
Все мы смертники.
Всем
артподготовка в 6,
смерть в 7.
1942
;

Ян Сатуновский, Во всех анкетах…

Во всех анкетах
на первой странице
вопрос:
Бывали ли вы за границей?
Ответ:
Я не был за границей.
Я был
в Ной Лимбурге, Фрейбурге,
Винер-Нейштадте,
проездом в Дрездене и, кстати,
где-то в Румынии, забыл.
Ной Лимбург – отличное село в Силезии.
Ни единого фрица,
ни фрау,
ни киндера.
Черепица
осыпалась.
А кирха и вовсе без верха –
снесло.
Я жил в магазине «Рудольф Шток»,
ход с главной улицы, через витрины,
за кассой.
Уж-жасно негостеприимный
Хозяин
все двери замкнул
и утёк
на Запад.
Но я-то ведь прибыл не в гости.
Я занял стойку,
убрал весы,
снял Гитлера
и перевёл часы
на час вперёд: по-московски.
1945
;


Сергей Орлов, Его зарыли в шар земной
(1921 – 1977)

Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.
Ему как мавзолей земля –
На миллион веков,
И Млечные пути пылят
Вокруг него с боков.
На рыжих скатах тучи спят,
Метелицы метут,
Грома тяжёлые гремят,
Ветра разбег берут.
Давным-давно окончен бой…
Руками всех друзей
Положен парень в шар земной,
Как будто в мавзолей…



;


ефрейтор Колобов, Ребёнок


Ему пять лет, но он как взрослый,
Весь ужас смерти испытал.
Он видел, как убили маму,
Как подгоревший дом упал.
Он видел, как связали папу,
Как били дядю по лицу
И как потом их привязали
К ещё пылавшему крыльцу.
С мучительной мольбою, в страхе,
Он руки протянул к отцу,
И слёзы горькие ребёнка
Текли ручьями по лицу.
Боец! К тебе взывают дети!
Боец! Ты должен их спасти!
За муки этого ребёнка
Врагу сурово отомсти!



;


Александр Ковалёнков, Бабка старая, причитая…
(1911 – 1971)

Бабка старая, причитая,
Прячет в погреб своих внучат,
Чуя волка… Беду встречая,
Пароходы в порту молчат.

Вот он, чёрный, лазейку ищет,
Пробирается в облаках,
Щерит зубы – бомба свищет,
Разбивая домишки в прах.

Беломорье видало виды,
И недобрый и добрый час,
Не прощало врагу обиды,
Не простит и на этот раз.

Сосны грохотом оглоуша,
Бьёт зенитка, визжит снаряд.
Наземь рушится волчья туша,
Клочья шерсти её горят.

В розовых кустах молочая
Догорает, чадит скелет,
В стёклах окон обозначая
Небывальщины жёлтый свет.
1941


;


Александр Ковалёнков, Оглядка


Вонзилось в память, как заноза:
Есть под Москвой одна берёза
Необъяснимой красоты.
Она стоит как утвержденье,
Что жизнь моя –
Не наважденье,
Не грохот мрака и огня
В ночных лесах за Кандалакшей,
Где топчет торф и снег размякший
Войны чугунная ступня, -
А неотступная защита
Тебя, чьё имя не забыто,
Полей, где детство сказкой стало,
Где юность счастье разыскала,
Но не успела рассмотреть
Людей, которые мне дали
Любовь, чтоб видеть эти дали,
За что не страшно умереть…
1942



;


Пётр Комаров, «Аэроград»
(1911 – 1949)

Сосну на диком пустыре
Да три палатки на увале
Мы не напрасно в сентябре
Аэроградом называли.

Обозначая первый шаг
И первый час Аэрограда,
К сосне прибила красный флаг
Рабочих первая бригада.

Он был началом всех начал,
Напоминал о нашей славе,
Не досыпали по ночам,
Как на передовой заставе.

А если кто вздремнёт, пока
Не подоспел бригадный ужин, -
За неимением гудка
Он будет птицами разбужен.

Сама земля за нас была,
Сама тайга с её величьем
Нас подгоняла, и звала, -
И торопила криком птичьим.

Нам было мешкать не резон,
Пока враги в краю родимом,
Пока зелёный горизонт
Ещё объят огнём и дымом.

За полотняным городком
Мы воздвигали кровли цеха,
;

И скоро утренним гудком
Встречало нас лесное эхо.

Деревья рушились, и вот –
Ни пустыря, ни сосен старых.
Стоят готовые в полёт,
Бомбардировщики в ангарах.

Уже сегодня над тобой
Они прошли в строю орлином.
Аэроград выходит в бой
С надменным городом Берлином!

Нет, не напрасно в сентябре
Аэроградом называли
Мы три палатки на увале,
Сосну на диком пустыре…
1942
Опубликовано 8.10.2010



;


Борис Богатков, Девять ноль-ноль
(1922 – погиб в 1943)

Не жизнью – патронами дорожа,
Гибли защитники рубежа
От пуль, от осколков мин.
Смолкли винтовки… И наконец
В бою остались: один боец
И пулемёт один.
В атаку поднялся очередной
Рассвет. Сразился с ночной мглой,
И отступила мгла.
Тишина грозовая. Вдруг
Матрос услышал негромкий стук.
Недвижны тела,
Но застыла над грудою тел
Рука. Не пот на коже блестел –
Мерцали капли росы.
Мичмана, бравого моряка,
Мёртвая скрюченная рука,
На ней - живые часы.
Мичман часа четыре назад
На светящийся циферблат
Глянул в последний раз
И прохрипел, пересилив боль:
«Ребята до девяти ноль-ноль
Держаться. Таков приказ».
Ребята молчат. Ребята лежат.
Они не оставили рубежа…
Дисков достаточно. С рёвом идёт,
Блеск штыков выставляя вперёд,
Атакующий вал.
Глянул матрос на часы: восьмой.
И пылающею щекой
К автомату припал.
;

Ещё атаку матрос отбил.
Незаметно пробравшись в тыл,
Ползёт фашистский солдат:
В щучьих глазах – злоба и страх.
Гранаты в руках, гранаты в зубах,
За поясом пара гранат…
Матрос с гранаты сорвал кольцо,
Дерзко крикнул врагу в лицо:
«Ну, Фриц! Взлетим, что ль,
За компанию до облаков?»
… От взрыва застыли стрелки часов
На девяти ноль-ноль.
1942


;


Сергей Наровчатов, В те годы
(1919 – 1981)

Я проходил, скрипя зубами, мимо
Сожжённых сёл, казнённых городов,
По горестной, по русской, по родимой,
Завещанной от дедов и отцов.

Запоминал над деревнЯми пламя,
И ветер, разносивший жаркий прах,
И девушек, библейскими гвоздями
Распятых на райкомовских дверях.

И вороньё кружилось без боязни,
И коршун рвал добычу на глазах,
И метил все бесчинства и все казни
Паучий извивающийся знак.

В своей печали древним песням равный,
Я сёла, словно летопись, листал
И в каждой бабе видел Ярославну,
Во всех ручьях Непрядву узнавал.

Крови своей, своим святыням верный,
Слова старинные я повторял, скорбя:
- Россия, мати! Свете мой безмерный,
Которой местью, мстить мне за тебя?


;


Сергей Наровчатов, Здесь мертвецы стеною за живых


Здесь мертвецы стеною за живых!
Унылые и доблестные черти,
Мы баррикады строили из них,
Обороняясь смертью против смерти.

За ними, укрываясь от огня,
Я думал о конце без лишней грусти:
Мол, сделают ребята из меня
Вполне надёжный для упора бруствер.

Куда как хорошо с меня стрелять.
Не вздрогну под нацеленным оружьем…
Всё, кажется сослужено… Но глядь,
Мы после смерти тоже службу служим!

;


Сергей Наровчатов, На рубеже


Мы глохли от звона недельных бессонниц,
Осколков и пуль, испохабивших падь,
Где люди луну принимали за солнце,
Не веря, что солнцу положено спать.

Враг наседал. И опять дорожали
Бинты, как патроны. Издалека
Трубка ругалась. И снова держались
Насмерть четыре активных штыка.

Потом приходила подмога. К рассвету
Сон, как приказ, пробегал по рядам.
А где-то уже набирались газеты.
И страна узнавала про всё. А уж там

О нас начинались сказанья и были,
Хоть висла в землянках смердящая вонь,
Когда с санитарами песни мы выли
И водкой глушили антонов огонь.


;


Сергей Наровчатов, Победа


Так вот он – победы торжественный час,
Конец положивший огненным бурям,
Ради которого каждый из нас
Грудь открывал осколкам и пулям.

Каждый сегодня, как с братом брат,
Светлей и сердечней час от часа,
И плачет от счастья старый солдат,
Который в жизни не плакал ни разу.

На улице города – праздничный стан.
Узнав о счастливой вести мгновенно,
Целуются люди всех наций и стран,
Освобождённые нами из плена.

Такого ещё не бывало встарь –
Пусть радость повсюду гремит не смолкая:
Праздником мира войдёт в календарь
Праздник Победы – Девятое мая!

;


Борис Слуцкий, Уже не любят слушать про войну
(1919 – 1986)

Уже не любят слушать про войну
прошедшую,
и как я ни взгляну
с эстрады в зал,
томятся в зале:
мол, что-нибудь бы новое сказали.

Ещё боятся слушать про войну
грядущую,
её голубизну
небесную,
с грибами убивающего цвета.
Она ещё не родила поэта.

Она не закусила удила.
Её пришествия ещё не ясны сроки.
Она писателей не родила,
а ныне не рождаются пророки.

;


Борис Слуцкий, Ползёт обрубок по асфальту


Ползёт обрубок по асфальту,
какой-то шар,
какой-то ком.
Поёт он чем-то вроде альта,
Простуженнейшим голоском.

Что он поёт,
к кому взывает
и обращается к кому,
покуда улица зевает?
Она привыкла ко всему.

- Сам – инвалид.
Сам – второй группы.
Сам – только год пришёл с войны. –
Но с ним решили слишком грубо,
С людьми так делать не должны.

Поёт он мысли основные
и чувства главные поёт,
о том, что времена иные,
другая эра настаёт.

Поёт калека, что эпоха
такая новая пришла,
что никому не будет плохо,
и не оставят в мире зла,

и обжать не будут снохи,
и бОльше пенсию дадут,
и все отрубленные ноги
сами собою прирастут.
;


Борис Слуцкий, Кёльнская яма


Нас было семьдесят тысяч пленных
в большом овраге с крутыми краями.
Лежим
безмолвно и дерзновенно,
мрём с голодухи
в Кёльнской яме.

Над краем оврага утоптана площадь –
до самого края спускается криво.
Раз в день
на площадь
выводят лошадь,
живую
сталкивают с обрыва.

Пока она свергается в яму,
пока её делим на доли
неравно,
пока по конине молотим зубами, -
о бюргеры Кёльна,
да будет вам срамно!
О граждане Кёльна, как же так?
Вы, трезвые, честные, где же вы были,
когда, зеленее, чем медный пятак,
мы в Кёльнской яме
с голоду выли?

Собрав свои последние силы,
мы выскребли надпись на стенке отвесной,
короткую надпись над нашей могилой –
Письмо
солдату Страны Советской.
;

«Товарищ боец, остановись над нами,
над нами, над нами, над белыми костями.
Нас было семьдесят тысяч пленных,
мы пали за родину в Кёльнской яме!»

Когда в подлецы вербовать нас хотели,
когда нам о хлебе кричали с оврага,
когда патефоны о женщинах пели,
партийцы шептали: «Ни шагу, ни шагу…»

Читайте надпись над нашей могилой!
Да будем достойны посмертной славы!
А если кто больше терпеть не в силах,
партком разрешает самоубийство слабым.

О вы, кто наши души живые
хотели купить за похлёбку с кашей,
смотрите, как мясо с ладони выев,
кончают жизнь товарищи наши!

Землю роем,
скребём ногтями,
стоном стонем
в Кёльнской яме,
но всё остаётся – как было, как было! –
каша с вами, а души с нами.

;


Борис Слуцкий, Совесть


Начинается повесть про совесть.
Это очень старый рассказ.
Временами, едва высовываясь,
совесть глухо упрятана в нас.
Погружённая в наши глубины,
контролирует всё бытиё.
Что-то вроде гемоглобина.
Трудно с ней, нельзя без неё.
Заглушаем её алкоголем,
тешем, пилим, рубим и колем,
но она на распил, на распыл,
на разлом, на разрыв испытана,
брита, стрижена, бита, пытана,
всё равно не утратила пыл.

Вопрос. Борис, а как же осуждение Солженицына?

;


Борис Слуцкий, Берёзка в Освенциме


Берёзка над кирпичною стеной,
случись,
когда придётся,
надо мной!
Случись на том последнем перекрёстке!
Свидетелями смерти не возьму
платан и дуб.
И лавр мне ни к чему.
С меня достаточно берёзки.
И если будет осень,
пусть листок
спланирует на лоб горячий.
А если будет солнце,
пусть восток
блеснёт моей последнею удачей.
Все нации, которые – сюда,
все русские, поляки и евреи,
берёзкой восхищаются скорее,
чем символами быта и труда.
За высоту,
за белую кору
тебя последней спутницей беру.
Не примирюсь со спутницей
иною!
Берёзка у освенцимской стены!
Ты столько раз
в мои
врастала сны!
Случись,
когда придётся,
надо мною.
;


Борис Котов, Последнее письмо
(1904 – погиб в 1943)

Ползёт лиловый вечер,
В полночь холодно, в полдень жарко,
Ветер хочет всю пыль смести.
Остаётся рабочий Харьков
Вехой, пройденной в пути.
Войны слева и войны справа,
В центре смертная карусель.
И задумчивая Полтава
Перед нами лежит, как цель.
Плач старухи и крик девчурки
На развалинах изб стоит,
Я завидую ныне Шурке,
Что в Донбассе ведёт бои.
1943

Борис Александрович Котов (1909-1943)  -  поэт. В 1942 году он ушёл добровольцем на фронт из Донбасса, был командиром миномётного расчёта, посмертно награждён званием Героя Советского Союза.
Стараниями друзей он был принят в Союз Писателей СССР после гибели на фронте за довоенную литературную и журналистскую работу… Единственный случай приема в Члены Союза Писателей
после смерти.

;



Николай Заболоцкий, В этой роще берёзовой
(1903 – 1958)

В этой роще берёзовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей, -
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.

Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жильё
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро моё.

Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?

Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
;

Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.

За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемёт.
И тогда в моём сердце разорванном
Голос твой запоёт.

И над рощей берёзовой,
Над берёзовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка, -
Встанет утро победы торжественной
На века.
1946

См. Н.А. Заболоцкий, Огонь, мерцающий в сосуде… М., Педагогика-Пресс, 1995, 945с.

;


Константин Симонов, Корреспондентская застольная


От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли:
С «лейкой» и блокнотом,
А то и с пулемётом
Сквозь огнь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,
Песню не заваришь,
Так давай по маленькой нальём!
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнём.

Есть чтоб выпить повод
За военный провод,
За У-2, за «эмку», за успех.
Как пешком шагали,
Как плечом толкали,
Как мы поспевали раньше всех!

От ветров и водки
Хрипли наши глотки,
Но мы скажем тем, кто упрекнёт:
«С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год!»

Там, где мы бывали,
Нам танков не давали,
Репортёр погибнет – не беда…
На пикапе драном
;

И с одним наганом
Первыми въезжали в города!

Так выпьем за победу,
За свою газету,
А не доживём, мой дорогой –
Кто-нибудь услышит,
Снимет и напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой!

;

Николай Старшинов, Ракет зелёные огни
(1964 – 1998)

Ракет зелёные огни
По бледным лицам полоснули,
Пониже голову пригни
И, как шальной, не лезь под пули.

Приказ: «Вперёд!» Команда: «Встать!»
Опять товарища бужу я.
А кто-то звал родную мать,
А кто-то вспоминал – чужую.

Когда, нарушив забытьё,
Орудия заголосили,
Никто не крикнул: «За Россию!..»
А шли и гибли
За неё.
1941






;


Николай Старшинов, Я был когда-то ротным запевалой


Я был когда-то ротным запевалой,
В давным-давно минувшие года…
Вот, мы с ученья топаем, бывало,
А с неба хлещет вёдрами вода.

И нет конца раздрызганной дороге.
Густую глину месят сапоги.
И кажется – свинцом налиты ноги,
Отяжелели руки и мозги.

А что поделать? Обратишься к другу,
Но он твердит одно: - Не отставай!.. –
И вдруг наш старшина на всю округу
Как гаркнет: - Эй, Старшинов, запевай!

А у меня ни голоса, ни слуха
И нет, и не бывало никогда.
Но я упрямо собираюсь с духом,
Пою… А голос слаб мой, вот беда!

Но тишина за мною раскололась
От хриплых баритонов и басов.
О, как могуч и как красив мой голос,
Помноженный на сотню голосов!

И пусть ещё не скоро до привала,
Но легче нам шагается в строю…
Я был когда-то ротным запевалой,
Да и теперь я изредка пою.
1957

;

Василий Субботин -
(1921 – 2015)

Окоп копаю. Может быть – могилу.
1943


Василий Субботин, 30 апреля 1945 года


Провал окна. Легла на мостовую
Тень, что копилась долго, во дворе
Поставлены орудья на прямую.
И вздрагивает дом на пустыре…

Завален плац обломками и шлаком,
Повисли рваных проводов концы.
На этот раз в последнюю атаку
Из тёмных окон прыгают бойцы.


Василий Субботин, Громыханием в небе тугом начинаются войны


Громыханием в небе тугом начинаются войны,
Пушек рёвом стогорлым у смятых застав.
Порыжевшей пшеницы застыли косматые волны.
По разбитым просёлкам – тяжёлая пыль на кустах.

От себя самого я июньские ночи гоню…
Он опять и опять обвивает мне ноги –
Тот неубранный хлеб, что горит на корню,
На запруженной этой, пропахшей бензином дороге.
;


Арсений Тарковский, Полевой госпиталь


Стол повернули к свету. Я лежал
Вниз головой, как мясо на весах,
Душа моя на нитке колотилась,
И видел я себя со стороны:
Я без довесков был уравновешен
Базарной жирной гирей.
Это было
Посредине снежного щита,
Щербатого по западному краю,
В кругу незамерзающих болот,
Деревьев с перебитыми ногами
И железнодорожных полустанков
С расколотыми черепами, чёрных
От снежных шапок, то двойных, а то
Тройных.
В тот день остановилось время,
Не шли часы, и души поездов
По насыпям не пролетали больше
Без фонарей, на серых ластах пара,
И ни вороньих свадеб, ни метелей,
Ни оттепелей не было в том лимбе,
Где я лежал в позоре, наготе,
В крови своей, вне поля тяготенья
Грядущего.

Но сдвинулся и на оси пошёл
По кругу щит слепительного снега,
И низко у меня над головой
Семёрка самолётов развернулась,
И марля, как древесная кора,
На теле затвердела, и бежала
Чужая кровь из колбы в жилы мне,
;

И я дышал, как рыба на песке,
Глотая твёрдый, слюдяной, земной,
Холодный и благословенный воздух.

Мне губы обметало, и ещё
Меня поили с ложки, и ещё
Не мог я вспомнить, как меня зовут,
Но ожил у меня на языке
Словарь царя Давида.
А потом
И снег сошёл, и ранняя весна
На цыпочки привстала и деревья
Окутала своим платком зелёным.
1964





;


Александр Твардовский, Рассказ танкиста


Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
А как зовут, забыл его спросить.

Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
Из тех, что главарями у детей,
Из тех, что в городишках прифронтовых
Встречают нас как дорогих гостей,

Машину обступают на стоянках,
Таскать им воду вёдрами - не труд,
Приносят мыло с полотенцем к танку
И сливы недозрелые суют…

Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
Мы прорывались к площади вперёд,
А он гвоздит – не выглянуть из башен, -
И чёрт его поймёт, откуда бьёт.

Тут угадай-ка за каким домишкой
Он примостился, - столько всяких дыр,
И вдруг к машине подбежал парнишка:
- Товарищ командир, товарищ командир!

Я знаю, где их пушка. Я разведал…
Я подползал, они вон там, в саду…
- Да где же, где?.. – А дайте я поеду
На танке с вами. Прямо приведу.

Что ж, бой не ждёт. – Влезай сюда, дружище! –
И вот мы катим к месту вчетвером.
;

Стоит парнишка – мины, пули свищут,
И только рубашонка пузырём.

Подъехали. – Вот здесь. – И с разворота
Заходим в тыл и полный газ даём.
И эту пушку, заодно с расчётом,
Мы вмяли в рыхлый жирный чернозём.

Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
От дома к дому шёл большой пожар.
И, помню, я сказал: - Спасибо, хлопец! –
И руку, как товарищу, пожал…

Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
Но как зовут, забыл его спросить.







;


Александр Твардовский, Две строчки


Из записной потёртой книжки
Две строчки о бойце-парнишке,
Что был в сороковом году
Убит в Финляндии на льду.

Лежало как-то неумело
По-детски маленькое тело.
Шинель ко льду мороз прижал,
Далёко шапка отлетела.
Казалось, мальчик не лежал,
А всё ещё бегом бежал
Да лёд за полу придержал…

Среди большой войны жестокой,
С чего – ума не приложу,
Мне жалко той судьбы далёкой,
Как будто мёртвый, одинокий,
Как будто это я лежу,
Примёрзший, маленький, убитый
На той войне незнаменитой,
Забытый, маленький лежу.
1943



;


Алексей Фатьянов, Соловьи
(1919 – 1959)

Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна –
Не потому, что пушки бьют,
А потому, что вновь поют,
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…

Но что война для соловья –
У соловья ведь жизнь своя.
Не спит солдат, припомнив дом
И сад зелёный над прудом,
Где соловьи всю ночь поют,
А в доме том солдата ждут.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…

Ведь завтра снова будет бой,
Уж так назначено судьбой,
Чтоб нам уйти не долюбив,
От наших жён, от наших нив.
Но с каждым шагом в том бою
Нам ближе дом в родном краю.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят,
Немного пусть поспят…

;

Алексей Фатьянов, Святое слово


Горела рожь. Пожары закрывали
Сиянье бледных, ослеплённых звёзд.
Мы в эту ночь врага назад прогнали
На двадцать кровью орошённых вёрст.

Не знаю, на каком наречье
Мне рассказать, чтоб видно было всем
Разрушенный мой край. Обугленные печи.
Труп девушки на скошенном овсе.

От крови чёрным стал платок лиловый.
Рождённая, чтоб расцветать и цвесть,
Она в губах остывших сохранила слово.
Мы поняли, что это слово – месть.

И мы прочли в застывшем этом слове
Призыв святой поруганной любви.
И было это жуткое безмолвье
Страшнее клятвы, данной на крови.

Мы дальше шли. И с каждым нашим шагом
Назад откатывался лютый, злобный враг.
Заря над полем нам казалась флагом.
Рассвет за нами нёс победы нашей флаг.

Мы в эти дни врага нещадно били.
О наших подвигах летела песней весть.
Мы в эти дни в сердцах благословили
Одно единственное слово – месть.
1942

;


Юрий Левитанский, Ну что с того, что я там был
(1922 – 1996)

Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я всё забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.

(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолёт.
Я лёд кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лёд –
я в нём, как мушка в янтаре.)

Но что с того, что я там был.
Я всё избыл. Я всё забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,
В том грозном быть или не быть.
Я это всё почти забыл.
Я это всё хочу забыть.
Я не участвую в войне –
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня,
;

(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землёй, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.)

Но что с того, что я там был!..
Конец 1970-х


;


Юрий Левитанский, Воспоминанье о дороге


Дорога была минирована,
но мы это поняли
слишком поздно,
и уже не имело смысла
возвращаться обратно,
и мы решили идти
дальше,
на расстоянии друг от друга,
я впереди,
он сзади,
а потом менялись местами.
Мы ступали осторожно,
кое-где
мины выглядывали из-под снега,
тёмные коробочки,
припорошенные снегом,
такие безобидные с виду.
Мы ступали осторожно,
след в след,
мы вспотели,
хотя мороз был что надо,
и сердце замирало,
останавливалось
и начинало стучать
не прежде,
чем нога опиралась на твёрдое,
и тогда стучало в висках,
и вновь замирало
перед следующим шагом.
Потом повалил снег,
потом послышались взрывы
и крик:
;

- Ложись! так вашу так! –
а дальше,
дальше ничего не помню,
только дорога,
и сердце замирает,
и останавливается,
и начинает стучать
не прежде,
чем нога обопрётся на твёрдое,
и снова стучит в висках,
и вновь замирает
перед следующим шагом.
См. книгу: Юрий Левитанский, Время, бесстрашный художник…, С.-П., АЗБУКА, Азбука-Аттикус, 2024, 416 с.
;


Юрий Левитанский, 22 ИЮНЯ 81-го ГОДА


Застучала моя машинка, моя печатная,
моя спутница, и весёлая и печальная,
портативная,
изготовленная в Германии,
что естественно отразилось в её названии,
для меня особо значительном –
«Рейнметалл».

Ах, как этот рейнский металл надо мною витал!
Из Мангейма,
из Кёльна,
из Дуйсбурга,
шквал огня, -
как хотел он любой ценою настичь мня!
…Глухо била с правого берега батарея,
и мальчишка,
почти оглохший в этой пальбе, -
Лорелея, шептал я,
ну что же ты, Лорелея,
ты зачем так губительно манишь меня к себе!

Что, машинка моя печатная, заскучала?
Ты пиши себе, моя милая, ты пиши!..
…И запела моя машинка,
и застучала,
откликаясь движенью рук моих и души.
Угасает июньский день, и, тревожно тлея,
догорает закат, замешанный на крови.
И поёт над Рейном темнеющим Лорелея
о прекрасной своей,
опасной своей любви.
;


Александр Галич, Марш мародеров


Впали в сон победители.
И выставили дозоры.
Но спать и дозорным хочется,
А прочее – трын-трава!
И тогда в покорённый город
Вступаем мы мародёры,
И мы диктуем условия
И предъявляем права!
Слушайте марш мародёров!
(Скрип сапогов по гравию!)
Славьте нас мародёров,
И весёлую нашу армию!

Слава! Слава! Слава нам!

Спешат уцелевшие жители,
Как мыши, забиться в норы.
Девки рядятся старухами
И ждут благодатной тьмы.
Но нас они не обманут,
Потому что мы – мародёры,
И покуда спят победители –
Хозяева в городе мы!

Слушайте марш мародёров!..

Двери срывайте с петель,
Тащите ковры и шторы,
Всё пригодится – и денежки,
И выпивка, и жратва!
Ах, до чего же весело
Гуляем мы мародёры,
;

Ах, до чего же веские
Придумываем слова!

Слушайте марш мародёров!..

Сладко спят победители.
Им снятся златые горы,
Им снится знамя Победы,
Рябое от рваных дыр.
А нам и поспать-то некогда,
Потому что мы мародёры.
Но, спятив с ума от страха,
Нам – рукоплещет мир!

Слушайте марш мародёров!..

И это ещё не главное.
Главного вы не видели.
Будет утро и солнце
В праздничных облаках.
Горнист протрубит побудку.
Сон стряхнут победители
И увидят, что знамя Победы
Не у них, а у нас в руках!
Слушайте марш… Марш…
Пустая забава споры.
Когда улягутся страсти
И развеется бранный дым,
Историки разберутся –
Кто из нас мародёры,
А мы-то уж им подскажем!
А мы-то уж их просветим!
Слушайте марш победителей!
Играют оркестры марши
Над пропастью плац-парада.
Девки машут цветами.
Строй нерушим и прям.
;

И, стало быть, всё в порядке!
И, стало быть, всё, как надо –
Вам, мародёрам, пуля!
А девки и марши – нам!
Слушайте марш победителей!
(Скрип сапогов по гравию!)
Славьте нас, победителей,
И великую нашу армию!
Слава! Слава! Слава нам!
<1974>

См. книгу: Александр Галич, Песни. Стихи. Поэмы. Киноповесть. Пьеса. Статьи, Екатеринбург «У-Фактория», 1999, 656с.


;

Александр Галич, Бессмертный Кузьмин

Отечество нам Царское Село…
А. Пушкин

Эх, яблочко, куды котишься…
Песня


Покатились всячины и разности,
Поднялось неладное со дна!
- Граждане, Отечество в опасности!
Граждане! Гражданская война!

Был май без края и конца,
Жестокая весна!
И младший брат, сбежав с крыльца,
Сказал: «Моя вина!»

У Царскосельского дворца
Стояла тишина.
И старший брат. Сбежав с крыльца,
Сказал: «Моя вина!»

И камнем в омут ледяной
Упали те слова.
На брата брат идёт войной,
Но шелестит над их виной
Забвенья трын-трава!..

…А Кузьмин Кузьма Кузьмич выпил рюмку «хлебного»,
А потом Кузьма Кузьмич закусил севрюжкою,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить власти предержащие…
;

А где вы шли, там дождь свинца.
И смерть, и дело дрянь!
…Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань.

Там, в царскосельской тишине,
У брега сонных вод…
И нет, как нет конца войне,
И скоро мой черёд!

…Было небо в голубиной ясности,
Но сердца от холода свело:
- Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Танки входят в Царское Село!

А чья вина? Ничья вина!
Не верь ничьей вине,
Когда по всей земле война,
И вся земля в огне!

Пришла война – моя вина,
И вот за ту вину
Меня песочит старшина,
Чтоб понимал войну.

Меня готовит старшина
В грядущие бои.
И сто смертей сулит война,
Моя вина, моя вина,
И сто смертей мои!
…А Кузьмин Кузьма Кузьмич выпил стопку чистого,
А потом Кузьма Кузьмич закусил огурчиком,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить дорогие «органы»…
;

А где мы шли, там дождь свинца,
И смерть, и дело дрянь!
…Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань.

У Царскосельского дворца,
У замутнённых вод…
И нет как нет войне конца,
И скоро твой черёд!

Снова, снова – громом среди праздности,
Комом в горле пулею в стволе:
- Граждане! Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Наши танки на чужой земле!

Вопят прохвосты-петухи,
Что виноватых нет,
Но за враньё и за грехи
Тебе держать ответ!

За каждый шаг и каждый сбой
Тебе держать ответ!
А если нет, так чёрт с тобой,
На нет и спроса нет!

Тогда опейся допьяна
Похлёбкою вранья!
И пусть опять – моя вина,
Моя вина, моя война
И смерть опять моя!
…А Кузьмин Кузьма Кузьмич хлопнул сто «молдавского»,
А потом Кузьма Кузьмич закусил селёдочкой,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить всех, кого положено…
;

И не поймёшь, кого казним,
Кому поём хвалу?!
Идёт Кузьма Кузьмич Кузьмин
По Царскому Селу!

В прозрачный вечер у дворца –
Покой и тишина.
И с тополей летит пыльца
На шляпу Кузьмина…
1967
;


Борис Прахов, На запах яблок…



Луна висит головкой сыра
Чуть-чуть отъеденной с бочкУ.
Сидит с чекушкой "не кефира",
С берданкой старой "начеку"

Седой старик с лицом небритым
У шалаша в ночном саду,
Падучих звёзд дырявым ситом
Ловить пытается в бреду...

Для исполнения желаний -
Пожить ещё, хотя б чуток,
Увидеть море зорькой ранней
И им невиданный восток...

Он в сорок пятом шёл на запад,
Вошёл израненным в Берлин,
Но сквозь санбат на яблок запах
Домой вернулся, жил один...

Всегда крошил пичугам хлеба,
Стерёг колхозные сады,
И солью он стрелял лишь в небо,
А не в мальчишечьи зады...

В фуфайке старой, в кепке нАбок,
Себя он в детстве вспоминал,
И кругляши душистых яблок
"Шпане" за пазуху совал...
———————————-
;

Вы за "грехи" его простите -
Пришла негаданно беда...
И под "дичком" в дырявом сите
Погасла дедова звезда...

В избушке - женин полушалок*,
ПечИ белёная стена
Да на окне с десяток яблок...
И... боевые ордена...
_________________________
* - полушалок жены


© Copyright: Борис Прахов, 2024
/См. портал stihi.ru/



;

Дмитрий Прахов, Берёза
/отец Бориса Прахова/
Исполняет Илья Прахов (внук Дмитрия Прахова) и "MuzГруппа лиц"

В зарево заката пал туман лохматый.
Там, над тихой речкой, зеленеет лес...
На траве помятой раненый гранатой,
Истекая кровью, умирал боец.

 А над ним склонилась, ветки опустила
 Белая берёза, как родная мать:
 Тянется ветвями, будто бы руками,
 На прощанье сына хочет приласкать.

Отшумели грозы над тобой, берёза.
Ты, наверно, знаешь – мне уже не встать.
Что ж, прощай, подружка, мой товарищ верный,
Ты моя невеста и родная мать.

 Милая берёза! Ни к чему нам слёзы...
 Поклонись верхушкой в голубую даль,
 Прошепчи ветвями что-нибудь такое,
 Чтоб расстаться с жизнью было мне не жаль.

В зареве заката спал туман лохматый,
Над притихшей речкой лес стоял горой.
На траве помятой раненый гранатой,
Истекая кровью, умирал герой...


© Copyright: Борис Прахов, 2006
/Cм. портал stihi.ru/

;

Вадим Сидоров-Клинский, Русский дух

     Бинтами спеленал снег
              русскую равнину.
     Скрывая раны боль
                и душу бередя.
     Но проступает кровь -
             как ягоды калины -
     По следу славных битв
           нас, иcстари ведя.
     От Персии до Альп,
            с Двины и до Аляски:
     Витает русский дух,
        оставлен русский след.
     И новым ловкачам
         не натянуть нам маски
     Униженных борцов
              за радости побед.
     Пусть полегли в степи
              отряды Коловрата
     И не забыт князей
          на Калке тяжкий стон,
     И смута и позор -
        когда шёл брат на брата!
     Когда оставил Бог
             и совесть - не резон.         
     Себя переборов,
        народ вновь ложь отринул
     И ангельский услышал
                шелест крыл,-
     И ропот площадей
            сметает сон и тину...
     Господь, наш русский дух,
               опять благословил!
              3-5 января 2012
© Copyright: Вадим Сидоров-Клинский, 2012, см. портал stihi.ru
;

Александр Сандерс Воляев, Спасибо деду за Победу!

Я налью вина и выпью стоя
И опять плесну на дно стакана,
Но на этом праздничном застолье
До сих пор саднит на сердце рана.

Помню как завистливые взоры
В детстве прятал, поджимая губки,
Глядя на друзей своих, которых
Дедушки водили на прогулки.

Как качали внуков на качелях,
Как на шее поправляли шарфик...
А мои два деда лишь смотрели
С пожелтевших старых фотографий.

И давился я слезою детской,
От того, что ни видал ни разу
Одного, что сгинул под Смоленском
И другого, что пропал под Вязьмой.

Жизнь со мной порой бывала строгой,
Не скупясь на горечь и потери,
Но на трудных жизненных дорогах
Я себя по их поступкам мерил.

Взваливал ответственность на плечи,
Словно бы под их суровым оком,
И вставал опасности навстречу,
Как они в атаку из окопа.

Им моё сердечное спасибо,
Что благодаря их смертным мукам,
Остаётся вольною Россия
И растут спокойно мои внуки.
;


А ещё я благодарен деду,
Не один, а со страною вместе,
Что «Спасибо деду за Победу»
Я могу писать на «Мерседесе».

© Copyright: Александр Сандерс Воляев, 2013
см. портал stihi.ru

;

Список литературы


1. Советские поэты, павшие на великой отечественной войне: Составители В. Кардина, И. Усок., М.-Л., 1965, с. 549
2. Фронтовая лира: Московская антология –   Poems from the front: A Moscow anthology:
Составитель Артём Скворцов
Редактор перевода Кэтрин Э. Янг
Б.С.Г. – ПРЕСС 2020, с. 544
3. Андрей Дементьев, Стихотворения, М. Эксмо, 2006
4. Н.А. Заболоцкий, Огонь, мерцающий в сосуде… М., Педагогика-Пресс, 1995, 945с.
5. Николай Брызгунов, О чём говорит душа, Зеленоград, 2015
6. Николай Павлович Брызгунов, Наедине с собой: стихи, М. 2009,с.200:
Отпечатано в ОКИТ ГУК «Творческий лицей», 124527, М., Зеленоград, корп. 832, кв.1; т. 8-499- 731-20-72
7. Даниил Андреев, Собрание сочинений в четырёх томах к 100  летию Даниила Леонидовича Андреева, М., Русский путь, 2006, том 1, 527 с.
8. А. Твардовский, Василий Тёркин: Книга про бойца, М. «Художественная литература», 2024, 415 с.
Формат 60х84 1/64 Тираж всего 1000 экз.
9. Вероника Тушнова, Не отрекаются любя, М.:ЭКСМО, 2022, 352 с.
10. Константин Симонов «ЖДИ МЕНЯ…» стихотворения, М. «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 2020, 286 с.
11. Ольга Берггольц, «Вынесешь. Дотерпишь. Доживёшь», С.- П., АЗБУКА, 2023, 288 с.
12. В.С. Андреев, И ныне и присно, М. Издательский дом ГУУ, 2017, 335 с. (Владимир Семёнович Андреев, врач, художник и поэт, жил в г. Клин)
13. Олег Демченко, Рубежи, М. Советский писатель, 2009
14. Н.А. Котова, Мост в жизнь, 2005
15. Александр Галич, Песни. Стихи. Поэмы. Киноповесть. Пьеса. Статьи, Екатеринбург «У-Фактория», 1999, 656с.
;

16. Юрий Левитанский, Время, бесстрашный художник…, С.-П., АЗБУКА, Азбука-Аттикус, 2024, 416 с.
;


Краткая биография составителя сборника

     Юрий Юрьевич Свешников родился 8 октября 1951, г. Хемнитц, ГДР. В декабре 1951 мать привезла его в Москву, где он рос и учился. Окончил Среднюю школу №200, и ДМШ №20 (фортепиано) в 1968 году, в том же году поступил в МАИ. После окончания обучения в МАИ работал инженером, старшим и ведущим инженером в НИИ.
   «Перестройка» вынуждает его бросить инженерную и научную работу и заняться продажей импортных колбасных изделий.
   Стихи начал записывать активно в 2007 году, и вскоре появился на портале stihi.ru, позже на портале weblogru.com и других сайтах. …Участвовал в жизни литературных объединений Москвы, Клина, Зеленограда…

;

;

СОДЕРЖАНИЕ


Арсений Тарковский, Суббота 21 июня 3
Александр Твардовский, Отцов и прадедов примета 4
Константин Симонов, Майор привёз мальчишку на лафете 5
Владимир (Семёнович) Андреев, Не смотри на седые волосы 7
Константин Симонов, В.С. 8
Константин Симонов, Алексею Суркову 10
Вероника Тушнова, Кукла 12
Александр Твардовский, ОТ АВТОРА 13
Павел Антокольский, Неоконченное письмо 15
Иосиф Уткин, Ты пишешь письмо мне 16
Иосиф Уткин, Затишье 17
Иосиф Уткин, Сестра 18
Антон Рудковский, Не бросаем своих 19
Арсений Тарковский, Полька 20
Пётр Любомиров, Лик войны 21
Владимир Туркин, В окопе 21
Игорь Холин - 22
Илья Эренбург, Когда я был молод… 24
Илья Эренбург, Разведка боем 25
Илья Эренбург, В мае 1945 26
Дмитрий Кедрин, Колокол 28
Дмитрий Кедрин, Кот 29
Дмитрий Кедрин, Мать 30
Леонид Филатов, Что же это был за поход? 31
Юлия Друнина - 32
Юлия Друнина, Зинка 33
Семён Гудзенко, Перед атакой 35
Николай Рыленков, Ире 36
Анатолий Софронов, Песня о двадцати восьми 38
Борис Катковский, Битва под Москвой. Канун 39
Анатолий Софронов, Шумел сурово Брянский лес 40
Давид Самойлов, Жаль мне тех… 41
Давид Самойлов, Сороковые… 42
Давид Самойлов, Если вычеркнуть войну… 43
Ольга Берггольц, Третье письмо на Каму 44
Александр Яшин, Обстрел 46
Даниил (Леонидович) Андреев, Отрывки из поэмы «Ленинградский апокалипсис» 47
Ольга Берггольц, Пусть голосуют дети 49
Наталья Рябинина - 51
Михаил Светлов, Заключение 52
Михаил Дудин, Соловьи 54
Николай Майоров - 58
Александр Твардовский, Я убит подо Ржевом 59
Александр Твардовский… 64
Роберт Рождественский - 65
Евгений Евтушенко, Марку Бернесу 66
Антон Рудковский, В этом году урожая не будет 67
Олег Демченко - 68
Надежда Котова, 40 лет Победы, 1985 год. Москва 69
Надежда Котова, Мир детям 70
Николай Брызгунов, Матушка Россия – Родина моя! 71
Николай Брызгунов, Рассказ танкиста 72
Александр Полосатов, Неизвестным солдатам 79
Яков Шведов, Рос на опушке рощи клён 80
Яков Шведов, Песня о Чижовке 81
Иван Егоров, Друзьям-фронтовикам 83
Иван (Фёдорович) Егоров, Из Фронтовой тетради 83
Иван Егоров, Обелиск 85
Николай Стрельников, Здесь когда-то гремели бои… 87
Фёдор Лопарёв, Сверстникам 88
Сергей Михалков, Я не хочу! 89
Юрий Свешников, Я хочу… 90
Юрий Свешников, Парк Победы 91
Юрий Свешников, Помните - Хатынь 92
Олесь Бузина, Я не люблю… 94
Илья Бестужев, Крынка молока 97
Илья Бестужев, Дракон 99
Антон Рудковский, Доктрина Даллеса 101
Георгий Суворов, Леса и степи… 102
Муса Джалиль, Варварство 103
Неизвестный автор, Чулочки 106
Алексей Сурков, Бьётся в тесной печурке огонь… 108
Алексей Сурков, Вот бомбами размётанная гать… 109
Алексей Сурков, Поле боя 110
Алексей Сурков, Осторожно пощупал – кисет не промок… 112
Алексей Сурков, Частоколы, колючка, траншеи, рвы 113
Алексей Сурков, Трупы в чёрных канавах… 114
Булат Окуджава… Нам в холодных теплушках не спАлось… 115
Булат Окуджава, Песня Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни» 115
Булат Окуджава, Бери шинель, пошли домой 116
Булат Окуджава, До свидания, мальчики 117
Булат Окуджава, Мы за ценой не постоим 118
Владимир Агатов, Тёмная ночь 119
Юрий Свешников, Помню 120
Георгий Рублёв, Это было в мае, на рассвете 122
Эдуард Асадов - Здравствуй, город Одинцово 124
Эдуард Асадов, Судьба страны 127
Эдуард Асадов, Всегда в бою 130
Эдуард Асадов, Помните 132
Всеволод Багрицкий, Ожидание 134
Константин Ваншенкин, Трус притворился храбрым на войне 135
Евгений Винокуров, В полях за Вислой сонной 136
Евгений Винокуров, Прошла война… 137
Николай Грибачёв, Танкист 138
Игорь Кобзев, Солдаты слушают стихи 139
Яков Козловский, Случилось это в Киеве 141
Михаил Кульчицкий, Мечтатель, фантазёр… 142
Константин Левин, Пилоты 143
Семён Липкин, Зола 144
Михаил Луконин, В вагоне 145
Сергей Марков, Запасный полк 147
Александр Межиров, Музыка 148
Василий Лебедев-Кумач, Священная война 149
Александр Артёмов, …из поэмы «Русский гаврош» 151
Владислав Занадворов, Неприкрашенная война 152
Николай Лялин, Прощаюсь я с тобой… 153
Илья Сельвинский, Баллада о танке КВ 154
Павел Коган, И пусть я покажусь им узким 157
Ян Сатуновский, Мне снилось… 158
Ян Сатуновский, Как я их всех люблю… 158
Ян Сатуновский, Во всех анкетах… 159
Сергей Орлов, Его зарыли в шар земной 160
ефрейтор Колобов, Ребёнок 161
Александр Ковалёнков, Бабка старая, причитая… 162
Александр Ковалёнков, Оглядка 163
Пётр Комаров, «Аэроград» 164
Борис Богатков, Девять ноль-ноль 166
Сергей Наровчатов, В те годы 168
Сергей Наровчатов, Здесь мертвецы стеною за живых 169
Сергей Наровчатов, На рубеже 170
Сергей Наровчатов, Победа 171
Борис Слуцкий, Уже не любят слушать про войну 172
Борис Слуцкий, Ползёт обрубок по асфальту 173
Борис Слуцкий, Кёльнская яма 174
Борис Слуцкий, Совесть 176
Борис Слуцкий, Берёзка в Освенциме 177
Борис Котов, Последнее письмо 178
Николай Заболоцкий, В этой роще берёзовой 179
Константин Симонов, Корреспондентская застольная 181
Николай Старшинов, Ракет зелёные огни 183
Николай Старшинов, Я был когда-то ротным запевалой 184
Василий Субботин - 185
Василий Субботин, 30 апреля 1945 года 185
Василий Субботин, Громыханием в небе тугом начинаются войны 185
Арсений Тарковский, Полевой госпиталь 186
Александр Твардовский, Рассказ танкиста 188
Александр Твардовский, Две строчки 190
Алексей Фатьянов, Соловьи 191
Алексей Фатьянов, Святое слово 192
Юрий Левитанский, Ну что с того, что я там был 193
Юрий Левитанский, Воспоминанье о дороге 195
Юрий Левитанский, 22 ИЮНЯ 81-го ГОДА 197
Александр Галич, Марш мародеров 198
Александр Галич, Бессмертный Кузьмин 201
Борис Прахов, На запах яблок… 205
Дмитрий Прахов, Берёза 207
Вадим Сидоров-Клинский, Русский дух 208
Александр Сандерс Воляев, Спасибо деду за Победу! 209
Список литературы 211
Краткая биография составителя сборника 213