Выживая без лица, как без души

Выплюнув потёртое лицо на скатерть, я оголил все нервы до истомы, стал полностью обнажённым, не прилизанным, не гладко выбритым, не чешуйчатым, а полым изнутри, будто коснулся языком запястий маэстро, что-то бултыхалось во мне, невзрачное и смертельное, прорывая кожный сосуд на грудном распятии, тревога линчевала душу до погибели, до выблеванной невыносимости, до гневливого выверта личностных пружин, я долго падал в эту хромающую бездну с её женоподобными отверстиями, я долго падал, не смея побороть и выгладить страх, даже более опасное чувство, чувство вселенского ужаса, выплюнув лицо, я осунулся, пытаясь переварить всю прошлую жизнь, стараясь пережевать, переиначить естество, отвергнувшее всеведующего Господа, богоборческие мои сюжеты, засевшие внутри головного царства, вырвали с клочьями киноплёнку безликого прежде восприятия, и блевал и рвался, как пергамент, я долго, нудно и страстно, блудная фантасмагория освежевала рассудок, когда-то я был мальчиком, трусливым, лишним, запертым в келье, в вечном тёмном чулане, с ссадинами на лбу, потом стал подростком, рослым, потливым, онанировавшим на всё, что двигалось по ту сторону двора, что казался таким привычным, таким осязаемым, обтекаемым, обоняемым, как только я узнал, что у девушек бывают менструации, я начал воображать, будто кровь их рождает симфонии, рождает символы, которые мне хотелось постичь своим первобытным механизмом, прошли сучьи годы, и отрок возмужал, превратившись в худощавого неврастеника, носившего круглые очки, просиживавшего все вечера за домашними заданиями, пытавшегося хорошо учиться в университете, хотя все мысли по-прежнему вились вокруг противоположного пола, да только ответных реакций было мало, обычно всё заканчивалось укоризной и советом посетить психоаналитика, в таких случаях я морщил лоб, надевал на череп шляпу и думал про себя - да пошли вы все н****, повторяя это выражение, как мантру.
Выплюнув лицо, своё второе "я", эту горбатую двойственность, я мысленно перекрестился, правда, в бога-то не больно верил, разве что в тень его на небесном полотне, накануне я длительно слушал Баха, потом Рахманинова, а спустя час приобщался к изысканиям Наймана, мне хотелось вывернуть наизнанку мироздание, сумму всех сумм, я видел как-то раз вживую Перельмана, шизоидного уникума, но он быстро прошёл мимо меня, направляясь в магазин, я восхищался этим гениальным учёным, его аскетизмом, но сам был далёк от подобных духовных устремлений, плоть во мне перевешивала порою, жгучая древесная плоть, мясное нечто, пахнувшее соломой, я покупал бутылку водки, и делал пару глотков, мне становилось только хуже, меня рвало, я морщился, потом разбивал её об асфальт и шёл дальше, зачем я тратил деньги, чтобы приобрести это дешёвое пойло, один чёрт знает.
Меня никто не любил, мною брезговали, иногда боялись, а бывало, отторгали, как инородный предмет, морщили свои сифилитичные носы, я представлял в ответ, как их тела разлагались - живые покойники, не знавшие сочувствия, не испытывавшие сострадания к себе подобным, я ощущал, как бьётся моё сердце, как оно топорщится, как его клапаны гниют и пахнут осьминогами и розами, как глаза мои стекленеют, я готов был самоубиться от душевного истязания, прогоркшим голосом, казавшимся некоторым индивидуумам грубоватым, будто прокуренным, я возвещал о всеобщей мраморности, замурованности, чуял, что грядёт апокалипсис или даже что-то хуже, адское, невыносимое, тварное до предела, и поэтому пролил я кровь свою на землю, и пролил семя своё, и пролил сукровицу свою, да не упокоился, да не сглотнул безжизненное, продолжив плестись куда попало, в поисках света и пр******** человечности, в поисках идеального существования в пределах новозаветной трапезы.
Вышел опять на улицу, упал без лица, споткнулся, растянувшись на дорожке, все суставы обломал, кончился, мученически кончился, как пришибленный каблуком таракан, подошёл ко мне бездомный, хотел подать руку, но я его оттолкнул, мерзкий запах исходил из моей прорехи вместо лица, трупный, гнилостный запах, скоро и бездомный оставил меня, осыпав проклятиями, назвав гнусной тварью, сколько я лежал, не упомню, но потом как-то собрался, как карточный домик, и побрёл в сторону хлебного ларька, черви вылезали из моих ушей, змеи выползали из живота, я был просто блевотным, никак иначе, вот до чего случайно доводит застарелая неврастения...
Продавщица быстро выдала хлебную корку, этого мне хватит на несколько дней, я расплатился с ней куском своей некогда чистой кожи, она его положила на полку, авось пригодится, давясь коркой, я решил поправить шляпу, но она съехала набок и чуть было не упала вниз, хорошо, что был тёплый денёк, и ветер отсутствовал.
Мне следовало вернуться домой, ведь инвалидам не полагалось долго находиться среди обычных граждан, прогулки вне лицевой структуры могли счесть за радикальное сомнение в устоявшихся социальных законах, а это могло привести к штрафу или даже к тюремному заключению, чего я всячески старался избежать, чтобы не травмировать свою старую мать, страдавшую болезнью Альцгеймера, кто бы тогда ухаживал за нею в пределах домашней обители.
Высморкавшись на асфальт, я направился в сторону дома, где проживал, и на душе моей было чрезвычайно гадко, будто её осквернили адскими нечистотами, искромсали, изувечили, распотрошили, моё измученное тело жаждало пищи, но приходилось питаться самыми крохами, ничтожными подачками, и душа, и плоть - всё стало тленом, моим вечным наказанием и одновременно спасением, ибо я верил в карму и в перерождения, ведь когда-то в молодости увлекался буддизмом.