Невстречи

***

Свидание у памятника классику,
что звал Россию – помню – к топору.
Глядела то и дело я на часики
и думала: придёшь – и я умру.

Выглядывала, спрятавшись за здание.
Снег шёл мне как невесте белый шёлк.
То было моё первое свидание,
и на него тогда ты не пришёл.

Я помню, как глядела долго на небо,
удерживая слёзы из-под век.
Что памятник? Его снесут когда-нибудь,
свиданье же останется навек.

Прошло полвека, но свежо предание
о том, как мы там встретиться могли...
Был памятник назначен у свидания
и звал не к топору он, а к любви.

***

Где родина любви, её исток?
Там, за пределом видимого мира...
Как в сказке заколдованный  цветок,
он оживёт, когда всё станет мило.

Иль станет мило всё, когда, легки,
от дуновенья ветерка былого,
раскроются, как губы, лепестки,
чтоб прошептать единственное слово.

Как во вселенной всё переплелось,
и как свежо о будущем преданье!
В моей душе навеки запеклось
несбывшееся первое свиданье.

Секретики, зарытые в земле,
тепло ещё живое сохранили.
И их не уничтожить ни зиме,
ни времени, ни пеплу, ни могиле.

Где родина любви моей к тебе,
что выжила в пространстве, где ни зги нет?
В души не остывающем тепле,
в несбывшемся, что никогда не сгинет.

***

На моих застывших циферблатах
время не в ту сторону глядит.
Где-то в телефонах-автоматах
голос мой к тебе ещё летит.

И свою всё не утратил силу
запах сигарет твоих «Опал»,
тех, что в сумке я с собой носила,
когда ты уехал и пропал.

И духи с названием «Быть может»
обещают, голову кружа,
то, чего на свете быть не может,
без чего не может жить душа.

Я пришла на первое свиданье
той зимой у Вечного огня,
то, что несмотря на опозданье,
всё же состоялось без меня.

***

Когда всё превратится в крошево,
станет холодно и темно,
и останется только прошлое,
я в твоё постучу окно.

Я приду к тебе замороженной,
сквозь узор стекла проступя,
со своею жизнью непрожитой,
то есть прожитой без тебя.

Хоть давно ты к такой-то матери
отослал прошлогодний снег,
я катаюсь с тобой на катере
и весёлый твой слышу смех.

Тьма туннеля мигает лампочкой
и не всё ещё хронос стёр.
Это детство порхает бабочкой,
это молодость жжёт костёр.

У тебя там свои критерии,
дети, внуки и все дела.
Пусть меня уже нет в материи,
но я тоже была, была!

Все окошки в том доме выбиты,
постучаться никак нельзя.
Но Всевышним все даты выбиты,
в святцы тайные занеся.

Я брожу, в эту сказку вросшая,
одинокая, как гармонь.
Снег не тает, летящий в прошлое.
Не сгорает Вечный огонь.

***

За непоставленный прибор                                    
сажусь незваная, седьмая...

                    М. Цветаева

Не посадил седьмой за стол,
не посчитал такой же близкой.
И этот стих последний стал
ей чем-то вроде обелиска.

В ней всё рыдало: он не мой!
Делилась с нами той бедою.
А я всегда была седьмой,
седьмой на киселе водою.

Боялась близко подойти,
издалека большое видно.
За стол не сесть к другим шести
мне не обидно, не завидно.

Я не войду в семью твою,
и, не считая пораженьем,
всегда особняком стою,
не смешиваясь с окруженьем.

Не счесть препятствий и помех,
но я, ту дверь не отпирая,
так далека, что ближе всех,
когда считать с другого края.

***

Билет просроченный хранится
в кино, на поезд, на концерт, –
как будто бы привет от принца,
десерт, обещанный в конце.

Но ясно, что кина не будет,
концерт окончен даровой,
затерян праздник среди буден
и рельсы заросли травой.

Но что же делать мне с билетом –
там ряд и место, всё при нём?
Куда пойти с ним этим летом,
отрыв под пеплом и огнём?

Где он пока что не бессилен
перед пустыней вековой?
Быть может, на троллейбус синий
до остановки никакой?

***

Зачем мне снится, кто мне не был мужем
и никогда ни капли не любил?
Зачем мне снится тот, кто мне не нужен,
но этим сном был поднят из глубин?..

Из памяти, из прошлого завалов,
как будто бы всплывав со дна морей,
его лицо звало меня, взывало
к далёкой бедной юности моей.

Когда-то мной любимое до боли,
знакомое до чёрточки любой,
развеянное ветром в чистом поле,
растаявшее дымкой голубой…

Я шла куда-то… Утром ночь сменялась,
и ветер развевал мне пальтецо...
А надо мной светилось и смеялось
его зеленоглазое лицо.

Ненужный сон, забудься и развейся,
лети к себе за тридевять морей!
О молодость моя, шути и смейся
над жизнью догоревшею моей…


***
«Дарю свою книгу на добрую память
в надежде получить со временем
много-много поэтических сборников»


Эту надпись я сохранила.
Побледнели уже чернила.
Я любила, не позабыла.
Как же всё давно это было!               

А я стала потом поэтом.
Только ты не узнал об этом.
Я ждала тебя у подъезда.
Надо мною мерцала бездна.

Столько слов я сказать хотела,
я на крыльях к тебе летела.
Я ждала тебя, замерзала...
Только так их и не сказала.

Ты меня называл Мальвиной.
Я в любви была неповинной.
Ничего у нас не случилось,
улетучилось, разлучилось.

Дорогие для сердца крохи:
над бумагой склонённый профиль,
перечёркнутая ошибка,
чуть застенчивая улыбка.

А глаза нестерпимой сини,
я не видела их красивей,
на лице слегка желтоватом,
почему-то чуть виноватом.

***

Когда-то сватался ко мне он –
а кто, простите, опущу, –
и говорил на моё «не-а»,
что своё счастье упущу.

Я столько счастья упустила –
коль женихами измерять, –
машина бы не уместила,
пришлось бы ехать вдругорядь.

О ты, упущенное счастье,
где бродишь ты, в каких краях,
отвергнутое в одночасье,
затерянное в словарях.

А если б я не упустила
всех тех, кому бывал облом,
я урожаи бы растила
и пела б хором за столом.

Не знала б этой заморочки,
как строчек вдохновенный вздор,
стирала мужу бы сорочки,
крутила б банки помидор.

И даже не подозревала б,
не упустив чего-то там,
что счастье только назревало
и шло за мною по пятам.

О все, кого я упустила,
и кто мне был до фонаря,
я вас давно уже простила,
от всей души благодаря.

Любили, жили как умели,
господь вас всех благослови.
Мы вышли все из той купели,
из той шинели предлюбви.

Но счастлив тот, кто не боится
терять, отталкивать, искать,
из лужи не спешит напиться,
кто не боится упускать.

***

Человек на балконе напротив
на меня неотрывно глядит.
И он мне не противен, напротив,
это даже мне чуточку льстит.

Силуэт его, чист и опрятен,
моим взглядом смущённым согрет.
Я не знала, что он так приятен –
дым отечества и сигарет.

Знаю, пищу даю для пародий...
Ведь не птица, чтоб в небе парить.
Человек на балконе напротив
снова вышел на миг покурить.

Эта поза, скрещённые руки,
затуманенный дымкою взор...
На балкона спасательном круге
я плыву в необъятный простор.

И казалось, что утро прекрасно.
Ну и что же, что всё не сбылось.
В этой жизни, прошедшей напрасно,
много есть ещё белых полос.

Человек на балконе напротив,
словно спущенный кем-то с небес...
Ничего не имею я против,
даже если послал его бес.

Я своей доверяю природе,
это просто, светло и легко...
Человек на балконе напротив,
он ещё от меня далеко.

В неслучайность возникшего пазла
мне хотелось поверить всерьёз...
Расстояние так безопасно –
ни морщинок не вино, ни слёз.

***

Ты высматривал мои окна
и высчитывал, где живу.
До сих пор во мне не умолкло
то не бывшее рандеву.

Надо мною любовь витала
и впитала всё, что вокруг,
и в стихах твоих трепетала,
а потом замолчала вдруг.

Божий замысел был неясен,
мне казалось, всё ни к чему.
И отправилось восвояси
чудо, принятым за чуму.

Восемь лет тебя нет на свете.
(Тот недуг заложил тротил).
Так меня тогда и не встретил,
хоть по тем же местам бродил.

Твои строки меня согрели.
Не держи на меня обид.
И родился-то ты в апреле,
25-го, как Давид.

***

Я не пригублю этих губ и век,
я лишь прикоснусь душой...
У каждого должен быть свой человек.
Пусть даже он чужой.

Это как хор цикад в темноте,
это как ветер в листве…
Люди единственные — не те,
что нам видны в большинстве.

Их ты из жизни своей удали,
иди по своей тропе.
Но главное, чтобы кто-то вдали
помнил бы о тебе.

Пусть он где-то на том берегу,
но это не важно для чувств.
Я перед душою своей в долгу
и жизнью лишь расплачусь.

***

Хоть вижу наши берега я,
но берег не переступлю.
Я только лишь оберегаю.
Я бережно тебя люблю.

Застыв на миг у тайной двери –
никак тебя не отпущу.
И хоть не очень в Бога верю,
но вслед тихонечко крещу.

И думаю порой над бездной,
что наши детские пиры –
не прихоть-блажь, а часть небесной
какой-то мировой игры.

Зачем-то Богу это нужно,
ему виднее там, чем мне,
чтоб было нежно, было дружно
и даже счастливо вчерне.

***

Я наше неслиянье дней
оберегаю словно знамя.
Как воздух чист любви моей,
свежо пространство между нами.

Храню дистанцию любви,
непревзойдённую границу.
Пусть будут звёзды, соловьи,
всё то, что жизни сторонится.

Пусть будет всё не в глаз, а в бровь…
Скажи мне что-нибудь такое,
что заменило бы любовь
дублетом воли и покоя.

Ты жаворонок, я сова,
и всё понятно без вопросов.
Как окровавлены слова,
как воздух между нами розов…

***

Мне не видно твоих ресничек,
у надежды кишка тонка.
Лихорадочный поиск спичек,
хоть какого-то огонька.

Гаснет свет – я ищу фонарик.
Гаснет жизнь – я ищу любовь.
От тоски пригодится шкалик
или томик стихов любой.

Что-то всплывшего из былого
и уплывшего в ночь потом...
В разговоре случайном слова,
нераскрытого, как бутон.

***

Звёздочка сорвалась с небосвода.
Я её пригрела как птенца.
Приносила пищу ей и воду,
чтобы не погасла до конца.

Любовалась крохотною искрой,
укрывала в ливень или зной.
Стала мне она до боли близкой
и по-настоящему земной.

Звёздочка… Какая всё же малость!
Нет ни губ, ни глаз и ни волос...
Между нами вечность состоялась.
Только, жалко, жизни не сбылось.

***

К моей любви не липнет грязь,
пылинок нет на ней.
Почти невидимая связь,
но нет её прочней.

Нет ни примет и ни улик,
Мегрэ б в тупик зашёл.
А просто в небе лунный лик
и слова тонкий шёлк.

Кладбищенские соловьи,
пронзающие мглу...
И пальцы длинные твои,
обнявшие метлу.


* * *
 
Неразличима наша связь,
чужее не бывает друга.
Но всё пряду узоров вязь,
надежды нить ещё упруга.
 
Мил и без милого шалаш.
Любовь ведь индивидуальна.
Я домик нарисую наш
и буду жить в нём виртуально.
 
Из воздуха иль из песка,
из карт ли вознесётся стенка -
там будет прятаться тоска,
не вырываясь из застенка.
 
Никто не обнаружит лаз,
все бури, слёзы канут мимо,
но будет радовать ваш глаз
сюжет, рисунок, пантомима.
 
Не будет мук, разлук, потерь
и панихиды на погосте.
Порой ты постучишься в дверь
и я приму тебя как гостя.
 
И минет много-много лет,
когда скажу из райских веток:
какой изящный менуэт
жизнь станцевала напоследок.

***

Радость моя ни с того ни с сего,
как потревожу опять я –
наше трамвайное ничего,
небыли, необъятья,

наши несказанные слова,
не приютившие страны,
души, касающиеся едва,
необъяснимо и странно...

Десять и двадцать пройдёт или сто –
здесь или Там ли уж буду, –
но, что идёт после слов «а зато» – 
я никогда не забуду.

***

Ты тонок, словно этот месяц,
и большей частью скрыт во тьме.
Не подобрать к тебе мне лестниц
и ты не спустишься ко мне.

Напрасно близость затеваю –
края души твоей остры
и часто ранят, задевая,
мои непрочные миры.

Всё жду я, ссадины латая,
когда устанешь быть клинком,
и сердцевина золотая
тебя заполнит целиком.

Но жизнь довольствуется частью,
что так прекрасна и слаба,
как половинчатое счастье,
незавершённая судьба.


***

Стремительно вертится глобус,
мы ищем кого-то в мольбе...
Уходит последний автобус,
и я растворяюсь в толпе.

Ты мечешься, мучишься, мчишься,
в уме лишь одно: опоздал!
Ну что же ты вечно молчишь всё,
ну что же ты мне не сказал!

Одно петушиное слово –
и я уже рядом с тобой!
Но нет… и я снова и снова
исчезну, смешаюсь с толпой,

пока ты меня не отметишь,
не вычленишь, не назовёшь.
Автобус – лишь символ и фетиш,
надежд безнадежных падёж.

Пока часовой ещё пояс
нас всех не успел разметать...
Уходит последний твой поезд...
но ты ведь умеешь летать.

***

Босх и Мунк, казалось, ходят парами.
Непонятно, как ещё жила.
Подъезжает, улыбаясь фарами,
тот автобус, что давно ждала.

Перестать пора стране угля давать,
надоело строить или месть.
Сквозь окошко буду мир разглядывать.
До конечной время ещё есть.

Остановки, улицы, прохожие...
Вижу сквозь туман твой силуэт.
Не глазами – сердцем или кожею...
Но ведь я всего только поэт.

Улыбнись улыбкою нетронутой.
Ты своей судьбы не пригубил.
Через годы где-нибудь под кроной ты
отыщи мою среди могил.

Я не верю, что там всё кончается.
Что меня не видно – не смотри...
На земле любить не получается.
Может быть, получится внутри.

***

На краю неземной чужбины
я махну тебе плавником,
уплывая в свои глубины,
в мир, который нам незнаком.

Жизнь струится водой сквозь пальцы,
и уносит меня река...
В этом плавном прощальном танце
я держусь за пустой рукав.

Несчастливый летит билетик…
Наша ниша, приют берлог.
Это чувству в далёком лете
оскорблённому уголок.

Под дождём свои слёзы спрячу.
Слышишь, как наш трамвай бренчит?
Этот кофе такой горячий.
Это счастье слегка горчит.

Дальше мне одной до конечной
вдоль по улице ледяной.
А тебе вспоминать то нечто,
что давным-давно было мной.

***

Вот только что… но вот простыл и след.
Бессилье Парк...
Сойти с ума на остановке лет,
вернуться в парк.

Господень путь  – он неисповедим –
то круть, то верть.
Конечная. Мы дальше не летим.
Ведь дальше смерть.

Но не удержит крепкая ладонь,
тесна мне клеть.
Я бабочка. Мне нужен лишь огонь,
куда лететь.

***

Сесть в трамвай, которого нет уже,
по разобранным рельсам вперёд
ехать, ехать в свой край без ретуши,
в мир, который душе не врёт.

До тех пор, пока двор покажется
и родительский дом вдали...
На такое не всяк отважится
у трамвайной в плену петли.

В переплавку трамвай отправили,
остановку снесли и мост.
Остаётся лишь не по правилам –
над землёй, над судьбой, взахлёст,

небесами обетованными,
беззаконным путём комет,
огородами и саваннами, –
в мир, которого больше нет.