Пусть меня съедят черви -он сказал это вслух. И эт

«Он сказал это… вслух. Просто… в ярости. “Пусть меня съедят черви…”
И… через несколько дней… что-то начало двигаться у него под кожей…
Сначала… едва заметно… А потом… стало слишком поздно…»
Это одна из тех страшных историй, которые оживают в глуши, где деревенская жизнь течет по своим, древним законам. В этой части России, вдали от больших городов, такие события оставляют глубокий след. Если вы любите по-настоящему пугающие истории, то этот маленький фильм ужасов точно для вас. Приготовьтесь к погружению в атмосферу страха и предзнаменования.... с самой жуткой стороны.
Смотри и слушай полную версию рассказа на канале!

“Пусть меня съедят черви…” - он сказал это вслух. И это случилось!

Это случилось в те годы, когда новая власть только-только пускала корни, словно запускала в тело Земли холодные железные шупальца новоявленной криатуры. В глухой, затерянной среди лесов и болот деревне жили староверы - люди упрямые, молчаливые, словно вырезанные из темного бревна дерева. Они не спорили с властью, не кричали лозунгов, не выходили на площади. Они просто жили - так, как жили их деды и прадеды. Молились, работали, хранили тишину и семьи. И именно эта тишина раздражала новую власть сильнее всего.
Однажды ранним утром, когда туман ещё не поднялся с низин, в деревню вошёл отряд. Лошади фыркали, люди в кожанках громко переговаривались, смеялись - громко, нарочито, будто хотели своим шумом раздавить всё вокруг. Во главе ехал председатель сельсовета - Степан. Жители деревни хорошо знали его. Не любили, старались н попадаться на глаза, обходили стороной... Он был человеком новой веры. Говорят, что он даже хвастался своей верой в отсутствие Бога. Он верил в железо, в силу, в приказ. Говорили, что он смеялся даже на похоронах - не от веселья, конечно, а от презрения. Для него всё старое было мусором. А вера - трусостью, слабостью ума. Он считал что верить в Бога может только недалекий, глупый человек, у которого ни ума, ни силы. Когда отряд остановился у малелькой, потрепанной ветрами избы, никто из староверов не вышел на встречу. Дверь оставалсь закрытой. Степан спрыгнул с коня, отряхнул сапог и усмехнулся.
- Ну что, посмотрим, чем они тут дышат,- обратился он к уполномоченным в кожанных куртках восседавших на ретивых лошадях.
- Давай, Степан,- выкрикнул кто-то, - отворяй двери, хватит этим баранам уже по углам шкериться!
Степан поправив кобуру на правом боку шагнул к избе. Дверь распахнулась с глухим стоном, будто изба сама упиралась и не хотелв впускать чужих внутрь. В полутемной избе воздух стоял густой, тяжёлый, пах воском, старым деревом и чем-то ещё… Чем-то неуловимым, но тяжелым... В избе никого не было. Люди в коженках попрыгали с лошадей на пыльную землю, осматриваясь пошли к избе. Старые иконы молча встретили чужаков поглядывая глазами святых на Степана из красного угла, расположенного по диагонали от печи. Все как положено, все согласно веры... Старые иконы, потемневшие, от времени, с трещинами, но… живые. Кто-то из отряда за спиной Степана хмыкнул.
- Склад барахла…и кивнул на иконы... И тут началось. Сначала — осторожно, медленно, даже с каким-то напряжением в движениях,. Кто-то снял икону, поставил на пол. Потом другой, поправив кабуру на коженке - бросил икону на пол. Третий - наступил. И будто прорвало. Смех, крики, мат. Иконы летели на пол, трескались, ломались. Дерево скрипело, словно плакало и стонало. Степан пошел вдоль стены. Он шёл медленно, разглядывая каждую икону, будто искал что-то… или кого-то... Он смотрел на иконы кривясь и похихикивая...
- Вот он, ваш бог… - прошипел он тихо, почти ласково, и резко сорвал одну из самых старых икон со стены. Дерево не выдержало - раздался треск.
- Молчит, боженька! Сказать-то нечего, али ничего не может?! И на кой этим дуракам эта вера, если он даже себя защитить не может! Степан залился щлобным хохотом и окинул взглядом кожанных собратьев ожидая от них поддержки и одобрения. Тут же бросил икону на пол и наступил каблуком кирзового сапога. Хруст был неприятный, громкий.
- Ну что, боженька молчишь? Ну-ну,- зло выдавил Степан.
Староверы стояли снаружи и наюлюдали за происходящим. Никто из них не вмешивался. Только одна старая женщина что-то тихо шептала, перебирая пальцами невидимые чётки. Когда всё было закончено, оставшиеся иконы сорвали со стен и вынесли во двор. Свалили в кучу - криво, беспорядочно. Как дрова. Кто-то поднёс факел.
Огонь сначала, как будто сопротивлялся. Но потом дым пошёл густой, едкий. Огонь вспыхнул и обнял пламенем старые иконы, грудой покоившихся на сырой земле... Пламя жадно лизнуло старое дерево. Запах пошёл странный - не просто горелое дерево. Что-то другое. Сладковатое, густое. Люди крестились. Отшатнулись. Кто-то украткой смахивал слезы...
- Жги! - крикнул Степан и громко засмеялся. Его гадкий смех, как разрывы грома катился над пламенем. Он смеялся дико в крик, как зверь застрявший в болоте. Так, что даже его товарищи на секунду замолчали и потупили взгляды... Продолжая расправу над иконами Степан вышел вперёд, прямо к огню. Пламя освещало его лицо, искаженное зверинным оскалом снизу - и в этом свете оно было страшным, чужим...
- Ну что?! - закричал он, раскинув руки. - Где ваш бог?! Где он?! -кричал Степан бросая злобный взгляд на староверов склонивших головы... В ответ - тишина. Только треск огня.
- Если он есть… - продолжал он, уже хрипло, - пусть накажет меня! Степан задрал голову в небо и раскинув руки опять громко рассмеялся. Он сделал шаг ближе к огню, который жадно пожирал старинные иконы. Настолько близко подошел Степан к огню, что жар обжигал его лицо.
- Пусть меня… заживо… сожрут черви! - дерзко заорал он и смачно плюнул в огонь.
- Слышишь, ты божок?! И снова в ответ тишина и только треск горящих икон. Где-то в стороне старуха перестала шептать. И опустила руки.         
                ***
Прошло несколько дней. В деревне все стихло, жизнь принялась восстанавливаться, входить в свое русло... Кто-то из конторских рассказал, что Степан заболел. Обычное дело. Простуда, воспаление. Но странно было другое - он не вставал. Не выходил. Не кричал. Поползли слухи... Сначала тихие, несмелые.
- У него язвы,- поговаривали люди. - Гной. Лицо покрывается красными валдырями... Он сам на себя стал не похож. Когда первый человек из деревни увидел его, то вышел из дома председателя молча. Просто сел у забора и долго смотрел в одну точку. Его никто не стал распрашивать. Было понятно, что что-то происходит с председателем не то... На третий день к дому начали приходить люди. Не из любопытства, конечно, из-за страха...
Степан лежал на кровати с покрасневшим, раздутым, отекшим лицом. Его тело было покрыто гнойниками - крупными, налитыми, как будто кожа не выдерживала того, что было внутри. Он уже даже не разговаривал. Только стонал, мычал. Глаза его были открыты. Но в них не было взгляда - только ужас и глубокая боль. Нестерпимая.
- Уберите… шептал он. - Уберите их… Но тогда ещё никто ничего, кроме волдырей на теле предстедателя не видел. На пятый день один из гнойников лопнул. И оттуда… что-то пошевелилось. Сначала тонкое. Белое. Похожее на пружику... Потом - ещё. Кто-то вскрикнул. Кто-то выбежал от страха. Под кожей стало что-то двигаться... Словно там, внутри, что-то ползало, изгибалось. Кожа натягивалась, становилась тонкой, почти прозрачной. И под ней… двигались белые трупные черви. Они извивались, пробирались сквозь плоть, разрывая её изнутри. Степан кричал. Молил о помощи и пощаде. Он кричал так, что слышно было на другом конце деревни. Он вдруг взмолился. Тот самый человек, который смеялся над иконами, теперь шептал слова, молитвы которые, возможно, не произносил с детства.
- Прости… прости… прости… меня Господи!
Но ничего не происходило, не менялось. Он обрастал червями... Они прогрызали кожу. Появлялись отверстия в теле. Из них вытекала густая, желтая, липучая тёплая жижа… и вместе с ней выползали они. Падали на простыню и расползались по кровати, а потом снова сползались к его телу и ныряли внутрь. Запах в доме стал невыносимым. Тяжёлым, слащавым, гнилым. Но люди приходили, смотрели прикрывая свои лица ладонями. Приходили не все, только те, у кого ещё осталось сердце. Они пытались помочь. Мыли его. Перевязывали. Читали молитвы. Он хватал их за руки.
- Они внутри… - хрипел он. - Их много... И это было правдой. Каждый день появлялись все новые и новые...Каждый день — все больше и больше. Он не мог умереть. Даже ад не хотел принять его Душу. Тело разрушалось, но жизнь… теплилась в его крови. Что-то не отпускало его. Будто его оставили… дожить до конца. До самого конца.
На десятый день он уже не мог двигаться. На пятнадцатый - почти не говорил. На двадцатый - только смотрел. Из воспаленных глаз текли слезы. Они текли по лицу, смешиваясь с гноем, с кровью, с тем, что уже нельзя было назвать человеческим.
К сороковому дню деревня притихла. Люди перестали громко говорить. Дети не играли. Даже ветер сделался тише. Староверы начали молиться за Душу больного. Днём и ночью. За того, кто пришёл и разрушил их веру. Того, кто смеялся над иконами и Богом. За того, кто бросил вызов небесам. Они молились. Сорок дней. Не прирываясь, не останавливаясь. Без сна Без надежды. Просто потому что иначе нельзя. И на сороковой день… всё стихло. Когда они вошли в дом, он лежал так же. Но уже не дышал. Лицо было спокойным. Страшным, изуродованным - но спокойным. И впервые за всё это время - без боли. Ни одного движения. Ни одного звука. Полная Тишина. Только на полу… ещё шевелилось оессиленные, белые, похожие на спираль существа... Да, они уже  в полудреме, слабые, с едва заметыми движениями...
Говорят, с тех пор в той деревне никто не смеялся над староверами, над иконами в избах у печи... Даже те, кто не верит просто опускали глаза или провожали молчаливым взглядом старообрядцев, собиравшихся в избе на вечерние молитвы...

ССылка на видео: https://www.youtube.com/watch?v=YwX-vj7uNg0