Михалиада 081 Кувшин, лягушка, молоко

Действительно, я Михаилу в переписке словами грубыми пытался донести претензий суть моих. Не каждый день столкнуться можно с человеком, сумняшеся ничтоже твердящим, что не было того, что было много лет, а было то, чего не только не было, но, в принципе быть не могло. При встрече нашей с ним за них (и только лишь за них) я извинился, что очевидно слышно было (о морали, кстати, Михаила) на записи им, тайно сделанной, при этой встрече, что не в его сыграло пользу, поверили, в итоге, мне носители погон, а не ему.

Не оскорбление моей являлось целью, просто доходчивей, с использованием всех богатств родного языка, пытался информацию я Михаилу донести о том, что поступил он подло в отношении команды членов, которым обещал одно,  но слово не сдержал своё, хотя они своё держали долго. А он, имущество, приобретённое с их помощью, продал и кинул тех, с чьей помощью не только приобрёл его, но и сберег, не удосужившись их поблагодарить за долгий, безоплатный (выяснилось как, в итоге) труд.

Остановился в прошлый раз на том, как я в отделе три часа прождал приезда адвоката, назначенного государством мне, хоть и отказывался от него неоднократно, пытались очень мне его всучить. Как хорошо, что от неё я отказался. Конечно, адвокат, пятнадцать стажа лет, но, в сфере медицинской, а я подопытным вновь быть не захотел (мне «назначенца» по «Тепловику» хватило, про полтора условно раньше я писал), и в третий раз, после её уже приезда, я заявил отказ и сам себя что буду защищать сказал.

Я следователю объяснения вкратце повторил свои, поскольку с ним уже успел я пообщаться и объяснил суть схемы Михаила с рядом номиналов, работала которая семнадцать лет, оптимизируя расходы Михаила, который бенефициаром был на несколько частей раздробленного предприятия, которого активы он с торгов в спланированном им банкротстве приобрёл по тому же плану иль вывел ранее, что привело то предприятие к банкротству, активов самым тем лишив принявших Михаила на работу лиц.

Слова мои записаны им были, адвокатесса попыталась что- то дополнять, он ознакомил с тем меня, подозреваемым являюсь что я, и дело уголовное есть в отношении меня. Уведомил, что нахожусь я «на подписке», то есть мне ездить было никуда нельзя без предварительного его уведомления. Всё это в августе произошло, в две тысячи двадцатом, а в сентябре, в начале, в суд первую направил жалобу о том, что незаконно возбудили дело.

И в следственный я комитет направил заявление о том, чтобы проверку провели и следователя допросили, почто он заявление моё, в котором я просил его на Михаила дело завести, осведомлённого о том, что ложным был донос его, но, тем не менее, его своим знакомым полиционерам в Октябрьском районе подал, которые читали УПК, наверное, но дело возбудили всё равно, а заявление моё о том, что лжив его донос – не рассмотрели даже.

Судье, которая вопрос про обыск у меня уже решала, отвод я заявлял, чтоб жалобу мою на незаконность возбуждения дела рассматривала не она, поскольку полагал, коль она обыск у меня санкционировала уже по делу, наверное, нелогичным будет признавать, что дело незаконно возбудили  полиционеры, в котором есть уже согласие её на обыск у меня. Себя судья не стала отводить, предметом жалобы моей что стало уже в вышестоящий суд, который в декабре уже, в начале самом, мне отказал, что новостью плохой уже не стало (причину дальше опишу).

О том, как часто посторонним лицам, в суде участвовавшим по жалобам моим, читали нашу с Михаилом переписку мне не известно, поскольку сам в суды не ездил я, прекрасно понимая, что ворон сам себе, или другому ворону клевать не станет глаз, но процедуру соблюсти обязан, иначе, по закону будет он не прав и по формальным основаниям решение его в сортир направит вышестоящей стаи член. Поэтому и следователь, и прокурор, и разные служители Фемиды рассматривали доводы мои, которые, на мой взгляд, под сомнение могли поставить искренность тех внутренних судейских убеждений, при рассмотрении жалоб на саму себя.

Настаивал я и на том, чтоб с Михаилом очную быстрее ставку провели, ходатайства неоднократно следователю направляя, но, почему- то следователь их не удовлетворял, хотя вопросы очной ставки, верней на них ответы Михаила, входили в перечень тех доказательств, которые могли бы подтвердить вину мою, в том случае, в натуре, если б я занимался тем, о чем в доносе лживом Михаил своим друзьям писал.

Ни разу следователь меня не вызвал для допроса, или чтоб ставку с Михаилом провести, а я всё жалобами (которые два человека делать помогали, которым по гроб жизни буду благодарен), как та самая лягушка, в кувшин когда попала с молоком, используя их вместо задних лап, пытался не утопнуть в той благодарности от Михаила за долгий труд, муть полиционерскую перманентно баламутя, которую враньём своим он замутил.