1 Откуда приходит проза

 Вместо предисловия.

Всё началось с читателей. 
Точнее, с их терпеливого нетерпения, которое поначалу казалось мне просто непониманием.
В горах говорят: «Терпение — это дерево с горькими корнями, но сладкими плодами». Мои читатели были терпеливы. Они ждали, а я отмахивался, не ведая, что посеянное ими семя уже пустило корни в моей душе.
С того самого дня, как я начал печатать свои первые поэмы, ко мне то и дело подходили люди — знакомые и незнакомые, молодые и старые, мужчины и женщины. Они останавливали меня на улице, ловили за рукав после чтений, писали письма. Один особенно настойчивый старик, выслушав мои стихи, дождался, пока все разойдутся, и сказал:
— Ты хорошо сложил слова. Но ледник у тебя — как кинжал: красивый и холодный. А я хочу услышать, как он дышит. Как вода под ним идёт. Как трещина идёт, когда солнце печёт. Ты не спеши, сынок. Слова не горят — пусть текут.
Я тогда рассмеялся, а теперь понимаю: он говорил о прозе, даже не называя её.
Кстати, откуда он взял ледник — я так и не понял. Видно, разглядел в моих стихах то, чего я сам не замечал.
И все они, как сговорившись, твердили одно и то же:
— Напишите прозу. Романы. Пожалуйста.
Я отмахивался. Объяснял терпеливо, как детям:
— Я не умею. Проза — это скучно. Это долго, нудно, это надо сидеть и выстраивать сюжеты, придумывать диалоги, описывать природу. А я поэт. У меня рифмы, ритм, музыка слов. Зачем вам проза? Есть же поэмы — читайте.
— Мы читаем, — отвечали они. — Но нам хочется больше. Поэмы слишком насыщенные, слишком плотные. Каждая строчка — как глоток крепкого чая из горных трав: обжигает, бодрит, дух захватывает. Но этот глоток так быстро проглатывается — и всё. А нам хочется, чтобы вкус растянулся, чтобы он не кончался на первом же вдохе.
Они говорили, а я слушал и не понимал. Но слова их падали в душу, как капли воды падают на камень — по одной, незаметно, но в конце концов точат даже гранит.
— Мы хотим не просто смотреть на горы, — продолжали они. — Мы хотим оказаться в них. Почувствовать, как ветер холодит затылок, как пахнет чабрец после дождя, как под ногами хрустит каменная крошка. Нам нужно пройти по тем же тропам, что и твои герои, устать вместе с ними, обрадоваться роднику, испугаться камнепада, услышать, как ревёт река в теснине, как шипит осыпь под подошвой, как шепчет сухая трава на ветру.
Их слова напомнили мне старую горскую мудрость: «Кто не ходил по тропе, не узнает крутизны перевала». Мои читатели хотели не просто услышать о перевале — они хотели пройти его вместе со мной.
— А в поэме ты даёшь только суть, только выжимку, только самый крепкий отвар, — говорили они. — Ты показываешь вершины, но не даёшь спуститься в ущелье. А нам нужно целое ведро родниковой воды, чтобы утолить жажду.
Как в пословице: «Одним глотком реки не выпьешь». Им нужна была река, а я предлагал глоток.
— Откуда вы знаете, что у меня получится? — удивлялся я. — Я сам не знаю, смогу ли. Вы-то откуда взяли эту уверенность?
Они улыбались и пожимали плечами:
— Знаем. Чувствуем.
В горах говорят: «Сердце чует то, что глазам не видно». Видно, их сердца чуяли то, чего я сам в себе ещё не разглядел.
Три года я сопротивлялся. Три года прятался за рифмами, убеждая себя и других, что проза — не моё. Что поэт не обязан быть прозаиком. Я говорил себе: Пушкин — солнце русской поэзии, и слава богу, что он не был прозаиком такого же масштаба. Но совесть тут же шептала: «А "Пиковая дама"? А "Станционный смотритель"?»
Я находил сотни оправданий. Как в той поговорке: «Для ленивого плуга любой камень — помеха». Я был ленив душой, а ленивая душа — самый тяжёлый камень на пашне. Но правда была проще и страшнее: я боялся.
В поэзии я бегал спринт — коротко, взрывно, на одном дыхании. Проза требовала бега на длинную дистанцию, и я не знал, хватит ли у меня воздуха. Стихи для меня были кинжалом: коротким, острым, им можно одним ударом разрешить спор. А проза — это бурка: её ткут долго, из множества нитей, и она укрывает от всех ветров. Я умел владеть кинжалом, но никогда не ткал. Мне казалось, что в прозе я просто захлебнусь, что моё дыхание собьётся, как у бегуна, который привык к спринту, а его поставили на марафон.
Читатели ждали. А я отмахивался, пока однажды не случилось то, что в горах называют «падением камня». Ты не ждёшь, не замечаешь трещин, а в следующий миг земля уходит из-под ног.
Я писал стихи о старом охотнике, о его глазах, помнящих ледниковый период. Я написал тридцать строк. Вышло красиво. Но ночью мне приснилось, что старик стоит передо мной и молчит. Не упрекает, просто смотрит.                А наутро я понял: я солгал. Я рассказал о его глазах, но я не посидел у его очага, не ощутил запаха козьего сыра на его пальцах, не услышал, как скрипит его позвоночник, когда он кланяется заходящему солнцу. Я не сказал, что правая рука у него на два пальца короче — от старого капкана, который он поставил ещё в те годы, когда волков было больше, чем людей. Я не написал, как пахнет от его бурки дымом и овечьим сыром, и как он каждый вечер выходит на порог, чтобы проверить, не взошла ли та самая звезда, по которой он сверяет время.
В поэме я выдохнул душу, но не дал читателю тела этой жизни. Стихотворение было как выстрел — громкий, меткий, но после выстрела наступает тишина. А старик продолжал жить в этой тишине, и его жизнь требовала не выстрела, а долгого разговора.
Строки кончились, а история — нет. Она осталась во мне, требуя не рифмы, а простора.
И тогда я перестал сопротивляться. Я сел за стол и вместо того, чтобы выискивать рифму, просто начал рассказывать. Сначала было страшно — казалось, что я иду без страховки по осыпи. Но через несколько страниц я поймал себя на том, что дышу ровно. Я не задыхался. Оказывается, у прозы есть свой ритм — не такой, как у стихов, но он есть. Как у шага по ровной тропе: неспешно, в такт сердцу. И чем дальше я шёл, тем яснее понимал: это не измена поэзии. Это просто другая дорога, которая начинается там, где кончается тропа.
Так я понял, откуда приходит проза.
Она приходит не от желания рассказать, а от неспособности умолчать. 
Она приходит из уважения к жизни, которая всегда длиннее любого стихотворного размера. 
Она приходит, когда перестаёшь бояться времени и начинаешь ему доверять.
В горах говорят: «Где кончаются слова, там начинается песня; где кончается песня, там начинается молчание. А проза — это то, что между ними». Я всегда хотел петь. Но оказалось, что мне суждено было заговорить — долго, с паузами, с оглядкой на пройденный путь.
Я вспомнил слова читателей и решился наконец дать им не глоток, а реку. Потому что в горах знают: настоящую жажду утоляют не стихами, а долгой дорогой, после которой вода кажется слаще мёда.
И я наконец вкусил плод, который вырос из корней, политых чужим терпением.