Я буду вечно твой

На горько-сладком пепле — ржа, рябины раны винные.
И рваные лохмотья звёзд в объятиях измученной трясины.
Эстетика тернистого спасения, разбиты в лоскуты мосты.
И градом взятые врасплох, невинные цветы,
как леденцы повержено звенят зелёными костьми.
Священная борьба за свет души.
Окованный чугунным гнётом, сердца алый крепдешин.
Вспорол глотком — иголкой словно молотком.
Я буду вечно твой —
чернильно-синей ночью, невыносимо-белым днём.
Абонемент на эшафот — какой восторг!
Мой кегль — мрак, холст извести лишён.
Присвой себе мой страх, пытай — замри за кромкой сна.
Не размыкая уст, отпой мой скорбный прах —
держи свечу в руках, пока не увенчается искрой весна.
Спеши опомнится от лязга пут, дыши мечтою драгоценной,
добычей зыбкой бездны чтоб не стать.
Пей маковый закат взахлёб,
пока все призраки вокруг грустят.
Поник. Пускай решат, что ты иссяк — погиб,
что снег свинцом на блёклый крест в углу прилёг.
Лелей грозы порыв в груди,
в просветах рёбер грома шелест разбуди.
Разлей над теменем родник,
во имя шторма в волнах исполинских маятник качни.
Я стих намеренно разбил, сладки руины ладных форм былых.
Теперь не удержать косынкой рьяный океан,
не запретишь тенистым сумеркам малиновые росы на лугах терзать.
Косой обрыв так мил.
Пока я жив, мне хочется размашисто кричать.
Напрасно голос звал больших стрекоз по утлым веточкам гулять.
Бенгальский зайчик воспылал надеждой ветром первородным стать.
Зверёнок принял горечь доли, целовал судьбы излучистый кинжал.
Ты слишком шрамы возлюбил.
Ты слышал ночью мотыльки молились на луны седой кристалл?
Мерещился в асбестовых полях разрушенный маяк,
Тащился груз греховный позади меня,
влачился рядом чей-то нервный смех
и заметал хромыми пятками следы остывшие в запутанной траве.
Я видел всадник спешился и мелом рифмы рисовал на молоке,
глухая лошадь песни выла, выводила символы подковой на песке.
Укусами борьбы воспитан бренный лик,
цвет спелых волчьих ягод заслонил поверхности манящие огни.
Ты внял, как стих вдали рожденья всплеск,
и увяданья всхлип простыл внутри?
Над безразличной свалкой грязных серых тел
к своей мечте поэт с оркестром духовым летел.
Орнамент изобилия сплетал цветной косматою лозой,
тянулся люд внизу бесчувственной блаженною толпой.
Над ломом душ карабкался калейдоскоп-узор,
от платья неба парус оттолкнулся юрким журавлём.
Шагнул в простор, направил взор на россыпь диких гор,
летит перо.
Прислушайся, Король, — он всё ещё сопит!
Абсурд взвалил на заскорузлый горб,
котёл под ним так ласково шипит.
Не молит отпустить: изъяном, видно, дорожит —
на лоб себе мишень многозначительно пришиб!
Не упорядочить случайностей настрой,
не растолочь абстракции посыл.
Ваш сын был призван поджигать собой костёр,
в котором отразится жизни вечность,
и пыль времён переродится в солнце через боль.