Чёрное пианино и асыки!

Хочу попробовать написать что-нибудь, о чем-нибудь, для кого-нибудь и как-нибудь. Не знаю, что получится и получится ли вообще, но возникло прямо-таки огромное желание выразить свои мысли. Я никогда ничего не писал, по литературе у меня была вымученная тройка, тем не менее это меня не останавливает, а наоборот — придаёт сил. Я же не идиот. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Конечно, за мою не очень короткую жизнь у меня было много разных историй: и смешных, и грустных, всяких. Короче, хочу попробовать изложить.
;Я помню себя лет с пяти: такой не очень послушный мальчик со своей еврейской бабушкой — в общем, весёлая компания. Жили мы всей семьёй в двухкомнатной квартире, где проживала ещё одна молодая семья. Мои родители — инженеры, закончили в Днепропетровске институты, и их направили поднимать народное хозяйство в Казахстане. А за стенкой жила такая же семья, только у них была дочка, моя ровесница, а может, чуть младше — я уже не очень хорошо помню. Конечно, мы с ней играли целый день, потому что из садика меня выперли почти сразу, через неделю после того, как я туда пришёл. Нам было весело. Осталась даже одна фотография: я в костюме зайчика, а Маринка (так звали эту девочку) — в костюме снежинки.
;Это был рабочий район, там жили абсолютно простые люди. Шло начало пятидесятых годов, и я даже сейчас помню, как были счастливы родители, получив эту малосемейную общагу. Ещё у меня был друг Юрка, а больше в этом дворе я из детей никого не помню. Помню, что жил в этом дворе бухгалтер из треста, где работал мой отец. У него был гараж, у него был «Москвич» (по-моему, 401-й, маленький такой), а под воротами была дырка. Когда мы играли во дворе и нам хотелось в туалет, мы залезали в этот гараж и справляли там свою нужду. А бухгалтер очень удивлялся: откуда в закрытом гараже столько какашек?
;Я хорошо помню этот район. Он и поныне существует почти без изменений: там нет этих дурацких высоток, вид которых так исказил наш любимый город. Рядом на углу был большой хлебный магазин, в котором, помимо хлеба, продавался кофейный концентрат. Его было так сладко грызть, хотя нас и пугали взрослые, что он непременно в животе вздуется и живот лопнет, как воздушный шарик. Там же продавались и волшебные кукурузные хлопья — таких сейчас и не найти.
;А рядом с домом, с другой стороны, была парикмахерская. О, это был священный храм! Там вечерами собирались соседские мужики и говорили о всяких взрослых вещах, а нас, детей, с позором изгоняли. Но иногда все-таки можно было пробраться, затаиться и подслушать, о чем говорят мужчины. Говорили в основном о работе, начальниках, подчиненных, жёнах, тёщах, но никогда — о войне. И если кто-нибудь вдруг начинал такой разговор, то парикмахер дядя Гриша сразу прерывал его громким и резким: «Ша!». И человек сразу сникал. О войне не принято было говорить, и я никогда не слышал, чтобы мой отец, прошедший всю войну и награждённый целой кучей орденов и медалей, хоть раз сказал о ней хотя бы одно слово.
;Поскольку из садика меня выперли (я все время болел, днём не спал, дрался с мальчишками), пришлось вызывать бабушку из Украины, из Мелитополя. Баба Роза была фигурой! И мы с ней сразу образовали своеобразный тандем. Я думаю, что О. Генри писал своего «Вождя краснокожих» сразу с нас обоих. Мы стоили друг друга. Целый день мы с ней носились по району: то она за мной («Миша! Ты не забыл пописать?»), то я за ней («Ба, где ты спрятала мандарины?»). Нас знала вся округа — еще бы, такая колоритная парочка.
;И вот, наконец, мы получили новую отдельную квартиру в том же районе, но кварталом выше. Папа чуть-чуть перестроил её, и у нас появилось целых три комнаты. Единственное, что омрачало это событие, — в моей комнате сразу же появилось большое чёрное пианино «Беларусь». Ну и правда: каждый еврейский мальчик должен играть на пианино (блин, хорошо хоть не на скрипке!). Конечно, жизнь моя сразу изменилась. Прощай футбол, прощайте длительные прогулки. Ещё в моей комнате появился комод с ключом, куда торжественно запиралась вся моя одежда на период занятий. Меня раздевали догола. Папа с мамой уходили на работу и строго наказывали: «Ты должен к нашему приходу выучить этот этюд». Конечно, никакого этюда я не учил, а забирался с ногами на диван и с удовольствием читал Джека Лондона или Марка Твена. Особенно мне тогда нравились «Приключения Тома Сойера». Ведь он был такой же пацан, как и я. Правда, этюды его никто не заставлял играть. А ещё были книги про индейцев Фенимора Купера — «Последний из могикан», Чингачгук и компания. Чёрное пианино никак в эту жизнь не вписывалось. К тому же убежать из дома голым было невозможно. Но самое невыносимое было слышать с улицы удары по мячу — это было полное издевательство.
;Помню ещё одну историю, которая произошла со мной под Новый год. В моей комнате (а я спал в гостиной на раскладном диване) нарядили елку. Крестовину, на которой она стояла, прикрыли белой ватой — якобы снег. Я сидел на диване, мне было ужасно скучно. Выйти на улицу я не мог, и у меня каким-то образом в руках оказались спички. Недолго думая, я начал их зажигать и бросать в елку. И наконец попал — прямо в вату, которая немедленно вспыхнула, а за ней и вся ёлка. Пламя поднялось до потолка. Это был настоящий пожар! Но мне в очередной раз невероятно повезло. На столе стоял большой стеклянный кувшин с водой (тогда минералки в пластике не было и в помине). И вот я хватаю кувшин и заливаю огонь. Случилось чудо: пожар был потушен. Прямо под крестовиной пол изрядно выгорел, но квартира была спасена. Вечером, когда пришли родители, я оказался героем. Ведь я победил стихию! Из-за чего начался пожар, никто даже не догадался спросить. Такое тоже бывает.
;Прямо под окнами была широкая улица Патриса Лумумбы. Там собиралась толпа пацанов со всех окрестностей. Машин было мало, и можно было играть в асыки. На асфальте расчерчивались, как мы их называли, «круга» (да-да, именно «круга», а не круги). И начиналась рубиловка! Играли на «мослы», а иногда и на деньги: на мосёл ставилась копейка, её надо было выбить. Мослы и лянга были ненавистными играми для наших учителей. Лянга — это такой кусочек свинца, на который крепился мех с длинной шерстью. Его надо было подбивать ботинком вверх. Сейчас эти игры уже забыты. Современные мальчишки сидят в своих телефонах и даже не представляют, что жизнь может быть другая.
;А жизнь и вправду была совершенно другая. Я мог уйти из дома на целый день, и никто не спрашивал, где я шлялся. А где только я не шлялся! Мы ходили в горы. Я запомнил на всю жизнь, как мы с пацанами попёрлись на трамплин. Он тогда был выложен такими пластиковыми полосками, и на нём можно было летом на лыжах кататься. А мы не умели, поэтому решили с него сбежать. Вот это было круто! Я тогда узнал, что с горы вниз бежать никак нельзя: можно покатиться кубарем и оказаться в больнице, что со мной и случилось. Получил лёгкое сотрясение мозга и, конечно, очень напугался.
;Ещё мы ходили собирать грибы. На месте 12-й больницы был замечательный питомник. Весной там можно было набрать целую корзинку маслят. Для меня они так и остались самыми вкусными грибами на свете. Ходили купаться на котлован — в том районе протекала река Весновка. Тогда она не была одета в камень; это был небольшой ручеёк, который образовывал ямы. Взрослые пугали нас «живым волосом» — якобы это червяк, который залезет под кожу и будет там размножаться. Но, кажется, это были просто сказки, чтобы мы не лазили где попало. Мы были свободными детьми: ездили в парк Горького на великах, на головной арык на Абая... Мы ничего не боялись. Тогда город не был поделен на районы, и никто ни с кем не враждовал.
;Кстати, я всё-таки научился решать проблему с одеждой. Для этого нужна была всего лишь простая отвёртка. Надо было один раз скрутить у комода заднюю стенку, а потом просто ставить её обратно — и все путешествия разом становились доступны!
;Мне кажется, у нас был удивительный двор. Было много мальчишек-погодок: самому младшему пять, старшему — семнадцать, и всё это была одна компания. Поэтому курить я начал в восемь лет, а в десять — играть на гитаре. Сначала на семиструнной, а потом и на шестиструнной, что было тогда большой редкостью. Как раз появились Beatles, и мы сидели в беседке, разучивали их песни и орали по вечерам.
;Но я умел не только играть на пианино и бряцать на гитаре. Под домом у нас был подвал с кладовками, и в одной из них папа сделал мне мастерскую: поставил верстак, купил инструменты. А рядом был ДК «Строитель» с кучей кружков. Я записался в кораблестроительный и авиационный. В свободное от пианино время я сидел в подвале и выпиливал модели самолётов. Я научился всё делать своими руками и очень благодарен отцу за это. Один раз я даже получил приз за управляемую подводную лодку.
;Немного про школу. Я учился в восьмилетке — небольшом двухэтажном здании, утопающем в зелени. Обучение началось с курьёза. Я был начитанным мальчиком и имел представление о школе по книжкам Носова. Прихожу и вижу: идёт отряд малышей с учительницей, и среди них мальчик на две головы выше всех. Я с восторгом заорал на всю ивановскую: «Второгодник, второгодник!». В книжках же писали, что это плохо. Меня немедленно схватила учительница и подвергла остракизму. Во-первых, это была группа продлённого дня, и «переросток» там был нормой. Во-вторых, мне прочли лекцию, что хорошие мальчики так себя не ведут. Так я впервые узнал, что книжная жизнь не всегда совпадает с реальной. Кстати, эта учительница потом оказалась моей соседкой по лестничной клетке, и я крепко подружился с её семьёй.
;В школе я узнал о вещах, которые повлияли на всю мою жизнь. Был у нас завуч, Григорий Антоныч. Как-то в гороно издали приказ: всем мальчикам подстричься наголо. Завуч выстроил нас и приказал исполнить к завтрашнему дню. Мы учились во вторую смену, у кого-то родители работали, у кого-то не было денег на парикмахерскую... На следующий день нас снова выстроили, и в руках у завуча была машинка. То, что происходило дальше, врезалось мне в память навсегда. Григорий Антоныч подходил к нестриженым ребятам и выстригал им полголовы. На площадке стоял плач. Думаю, эта травма осталась у них на всю жизнь.
;Но было и много хорошего. Наша классная руководительница, Анна Кирилловна Горошко, заботилась о нас как наседка. Вокруг школы был сад, а за зданием проходили «гладиаторские бои». Я был худым щупленьким мальчишкой в очках. Меня так и звали: «Мальчик в очках». Каждый день мне приходилось биться за школой на смерть — самоутверждаться. Папа учил: «Бей сразу в нос и никогда не сдавайся, а то затопчут». Синяки не сходили с моего лица. На вопрос мамы «Что, опять?» я отвечал: «Затоптать хотели».
;Вообще я был хулиганом. Один раз меня чуть не исключили. Тогда модно было делать взрывпакеты из магниевой пыли и марганцовки. Был у нас учитель пения — ни плохой, ни хороший мужичонка. Почему-то тогда считалось нормой издеваться над учителями пения и рисования. И вот я подбросил взрывпакет ему под стол прямо в разгар урока. Грянул гром! Учитель играл на аккордеоне; он так испугался, что подбросил инструмент почти до потолка. Трофейный аккордеон упал и разбился. Дома, конечно, была экзекуция толстым ремнем по голой жопе. И поделом. Сколько лет прошло, а мне до сих пор стыдно.

Но, знаете, вспоминая сейчас тот наш двор, я понимаю: мы не были жестокими. Мы просто жили в мире, где всё было настоящим — и взрывы марганцовки, и первая гитара, и страх перед "живым волосом", и свобода, которую не купишь ни в одном телефоне. Тот чёрный комод с открученной стенкой стал моим первым уроком: если хочешь увидеть мир, ты всегда найдёшь способ открыть запертую дверь.
;Город изменился, на месте арыков выросли высотки, и в лянгу больше никто не рубится на "кругах". Но пока я помню вкус того кофейного концентрата и голос бабы Розы, зовущей меня домой, то время никуда не ушло. Оно всё ещё здесь, во мне. И, кажется, я всё-таки не зря тогда откладывал этюды ради Джека Лондона».