Не вынес вечности

Не вынес вечности.
Блок, Мандельштам, Цветаева.
Вновь
памятью, как плетью, стеган,
бреду
в архивы, в пыль, в немую глубь веков.
За письменным столом.
Свечение.
Свеча сгорает заживо, без звука.
А если за столетья
так изменилось назначенье человека,
что выжгу глаза себе
от руки ищущей
ищущего века?

Осторожно листаю ветошь,
въедаюсь в рукописи строки.
«Не трожь,
не трожь,
это погрешность!»
Боль стучит из глуби.
Бьётся о висок, безнадёжен и дик.
Не слушаюсь.
Вырывается сердце,
И с болью бросается в клочья,
Как нос сбежавший
 в столице надежды.

Вижу,
в абзаце десятом,
нечитанное ни в одном из изданий,
тяжело ворочается под косым закатом
скопище перепутанных названий.
Глядишь и не знаешь: плач или усмешка.
Глядишь и не знаешь: свет или сгинул он.
Окаменевший слой, где спрессован свет наш—
хоть бы голос пробился сквозь глину поддон!

Только темнеют,
наплывая на плечи,
мягкие тени несбывшихся глав.
Сердце в исступлении —
человечьей,
человечьей крови хлебав,
всё ищет пульс
Когда-то у покойника
Тоже была своя судьба
Свое желание нерасторопное,
Объятия! Не как у мертвеца…

Вправо смотрю.
Рот разинул, как будто считает,
что он Апполон.
А солнце ревниво, постыдно отвяжет,
Ему в похлебку свой дурной тон.

Обернулся к прошлому — и опустилась рука:
для читающего это выжженное поприще
любой из нынешних —
не стоит и доли ума.
Нет Герострата для чаши всех выживших.
Понимаете —
крик выжженных языков,
Не вы ли босые и раненые,
Кричали имена в агонии строк?
Не вы ли без души и знамени,
Оставили родную землю в плоть,
Израненную и обглотанную,
Как кости у голодных собак из подворот.
Без имени и знания.

Душа не хочет идти
без имени, бремени,
а кому кричать?
Брошусь на площадь,
Гранитовой коркою,
И буду «как будто страдать».
Не поднимется взгляд из под век,
И обшарпано мимо пройдет человек.

лоб в кровь разобью,
брусчаткой рот забивая.
Истомившимися по смыслу руками
тысячью жестов обниму
толпу,
 что имени
 свое же не знает.
В дом уйду.
Прилипну к страницам.
Где строчка есть нужней и стройней?
Хочешь —
тебе,
как небылицу,
прочту «Улисса», что скажешь мне теперь?

Для вечности.
Когда всё смешается в пыль и в богатства,
и время итоги подведёт под чертой —
помните:
в 37-м, кажется, году, убранство
потупилось со слогом,
Смешавшись с водой.