Сильвия Плат. Metaphors

Я — МЕТАФОРЫ

Я? — Я загадка в девять гласных,
Слон, дом тяжелый и огромный,
Две ножки тонкие под дыней.
Плод красный, бивни, кедр ливанский!
Дрожжами поднятое тесто.
Кошель, раздутый златом новым.
Корова, скрытая в теленке.
Наелась я зеленых яблок,
И в поезд села, всё, не выйти.

Silvia Plath.
METAPHORS
I'm a riddle in nine syllables,
An elephant, a ponderous house,
A melon strolling on two tendrils.
O red fruit, ivory, fine timbers!
This loaf's big with its yeasty rising.
Money's new-minted in this fat purse.
I'm a means, a stage, a cow in calf.
I've eaten a bag of green apples,
Boarded the train there's no getting off.

Mart 1959


Комментарии переводчика:

Метафоры: Загадка, ставшая Поездом

Когда мы приступаем к тексту «Метафоры» (Metaphors), кажется, что перед нами — изящная игра ума, почти математическая головоломка: девять строк по девять слогов, девять букв в заглавии.  Плат как будто приглашает нас разгадать ребус о беременности. Но если мы попробуем не просто «отгадывать» образы, а вглядимся в то, как они сплетаются в единый ком, то окажется, что эта игра — лишь фасад, за которым скрывается драма.

Давайте попробуем размотать этот «ком» медленно, нить за нитью, не боясь возвращаться к уже сказанному, потому что в поэзии Плат один и тот же образ пульсирует разными смыслами одновременно. Мы не будем спешить к финалу, а проживем это стихотворение как путь — от интеллектуальной загадки до...

Она начинает с признания: «I’m a riddle in nine syllables»(«Я? Я загадка в девять слогов»).  Обратите внимание на грамматику, на это  «I’am» — она не загадывает нам загадку, она говорит, что сама стала загадкой – загадкой для себя самой. Для интеллекта Плат, привыкшего распутывать смыслы, находить логику, глубоко проникать в свои ощущения, чтобы они вылились на бумагу – загадку надо разгадать – для Плат поэта есть только один путь разгадки – и мы на этом пути.

Стихотворение написано в Марте 1959 года, Сильвия ещё не беременна, Фрида родится первого Апреля 1960 года.  Она мысленно готовится к своей беременности и материнству, перебирая и примеряя на себя разные эмоции с ними связанные. 

«Метафоры» – это описание этих эмоций.  Она описывает те образы, которые приходят ей, и любой женщине, примеряющей на себя беременность, начиная с того, что наиболее заметно незадолго до родов и против чего женщина внутренне восстает.

 Это хорошо понимали художники Возрождения, изображавшие рождение Иисуса (они тоже сражались с ограничениями: она сознательно ограничивает форму 9 слогов, 9 строк, они ограничены церковью - только то, что было в текстах Библии и принятых апокрифах могло быть отображено на картине). Мы редко видим картины, где Мария на последних стадиях беременности и даже там, где она и Анна изображены с эмбрионами Предтечи и Иисуса (Якоб Стрюб, Встреча Марии и Елизаветы 1500 г.) изменение в их фигурах едва заметно, всё внимание их духовному облику их женской красоте.  Можете ли вы заметить в Монне Лизе, Леонардо да Винчи, что она в положении, ну разве что вы обратите внимание на руки, сложенные на животе, так же как на картинах изображавших будущих матерей. Только трехмерный анализ полотна позволил в наше время подтвердить, что Мона Лиза скоро станет матерью.

Искусство конца девятнадцатого двадцатого века часто обнажив беременность сохранила величие даже обнаженной беременной женщине. Посмотрите на «Надежда 1» и «Надежда 2» Густава Климта, конечно, двадцатый век создал и суперреализм, который может вызвать разные эмоциональные ощущения, но, мне кажется, что искусство продолжало сохранять огромное уважение к женщине матери; пусть иногда, желание найти новый шаг вперед, перевешивал и ненужная откровенность становилась самоцелью, желание разрушения, конфликта с классикой вело по ложному пути. Но это моя личная точка зрения.   С этого образа, женщины в третьем триместре беременности, и протеста против такого видения будущего материнства, начинаются «Метафоры». 

Две трагикомические строчки, саркастическое описание себя, как она будет смотреться   со стороны, и как она, поддаваясь этому взгляду, будет видеть себя саму.

Как мы уже сказали, она начинает с первого, что мы замечаем в беременной женщине – размер: слон, неуклюже переваливающийся с ноги на ногу, громоздкий дом, огромная дыня идущая в перевалку на тонких ножках-усиках.

Всё это, как мы увидим, не случайно выбранные образы, но, пока, они связаны для нас только с ею воображаемым физическим обликом и тем, что она будет нести в себе. Дом, даже неуклюжий как слон: безопасное жилье; большая круглая дыня: спелый плод - дом для семян. Слон – туша, преданная своим детям.

И это эмоциональное несоответствие между желанием ребёнка, ощущением значимости роли матери и первым, что приходит в голову при слове беременная – круглая дыня, слон, а не женщина, и Мадонна, выливается в пощечину миру в четвертой строчке: «Вот как вы должны меня видеть!».  Так я сама мысленно вижу себя, вот почему я хочу ребенка.

И сарказм её первых строчек готовит начало перерождения, принятие материнства.  Мир, понимает она, не увидит в ней женщины – он увидит беременную.  Спросите мужчину, какого цвета были глаза у прошедшей беременной красавицы – и он ответит: «Живот, уже больше шести месяцев.». Но она не перестала быть женщиной, её нужда в мужском внимании, в понимании её состояния даже сильнее в силу внешних изменений, которые не делают её привлекательней.  Когда мужчина видит «только живот», он совершает акт психологического уничтожения женщины — он лишает её пола, превращая в тыкву с семенами. А она хочет, чтобы в ней все и Тед видели не «дом для семян», а царицу, чья красота стала монументальной. Ведь с приближением родов, с ростом живота, в ней нарастает ощущение величия, ощущение «Великой Матери», несущей нежность, невероятную мощь, безусловную любовь и жертвенность, проявляется осознание священности происходящего и благоговение перед способностью своего тела вынашивать жизнь.   

В четвертой строке она отказывается смотреть на себя посторонними глазами. Это единственная строка, где кричит восклицательный знак. Кричит: «Да посмотрите же на меня!  Я красный, спелый плод, слоновая кость, ливанский кедр – я Храм материнства!».   И это не только о том, что она Мадонна-Мать, но и том, что она женщина, женщина, женщина!

Сарказм исчерпан в первых трёх строчках. Четвертая строка выбивается из общего ритма восклицанием - криком, своим почти экстатическим восторгом: «O red fruit, ivory, fine timbers!» — «Плод красный, айвори, сочащийся медовой смолой срез кедра!».

Она словно совершает алхимический акт: берет неуклюжего "слона" и превращает его в драгоценную "слоновую кость", берет грубый "дом" и возводит из него Ливанский кедр Первого Храма.  Это вскрик из самой глубины: «Посмотрите! Я спелый плод! Я же не просто слон! Я — Мадонна! Храм! ». Я —  Храм: из слоновой кости, Ливанского кедра, драгоценных плодов!  Я будущая Мать! 

Не хочется покидать эту строчку. Да и мы не закончили с ней. Мы прочитали метафоры этих строк, говорящие об эмоциях Сильвии Плат, но нам надо увидеть в них Сильвию Плат — поэта. Поэта, строящего текст: выбор объектов во втрой и третьей строках не случаен.  Они прорываются в четвертой строке, как гимн Матери, женщины, Мадонны:

• Дыня (спелый плод, который вот-вот лопнет) — превращается в красный плод (red fruit, символ жизни и страсти, созревания).

• Слон (неуклюжесть, тяжесть) — превращается в слоновую кость (ivory).

• Дом (безопасное, но грубое жилье) — превращается в кедр (fine timbers, материал для Первого Храма).

Это не просто перечисление, это алхимия. Она берет свою «некрасивую» беременность и переплавляет её в драгоценность прямо у нас на глазах.

Но у меня остался последний вопрос, а не остался ли в этом крике и горький сарказм над самой собой.  Не может ли этот восклицательный знак означать: «О, спелый плод?!» вместо: «О - спелый плод!» Как важен интонационный оттенок, но я не нашел её прочтения «Метафоры» и не могу услышать это «О» и что в нём скрыто, но мне кажется, что если в нём сохранился оттенок сарказма, то только вместе с протестом и утверждением материнства, как Храма красоты. 

Теперь, мне кажется, мы закончили с первыми четырьмя строками.  Читая эмоциональные анализы критиков и читателей, вы можете увидеть много других деталей и ассоциаций, которые вызвали вторая и третья строчки.  К сожалению, ни первая строка, говорящая о том, что она загадка для самой себя, а не ребус для читателя, ни четвертая строка с её восклицательным знаком не были ранее трактованы так, как мы предлагаем.

Пятая, шестая и седьмая строчки это попытка понять, что этот рассматриваемый ею путь представляет лично для неё, для честолюбивого поэта ищущего признания. 
Крик надежды увидеть себя матерью-мадонной, возникший и как протест против визуального ужаса поздней беременности, так и как желание быть матерью, найти продолжение себя и Теда (два талантливых партнёра) в детях, сменяется пониманием, что уже возникшая в ней любовь к будущему ребёнку, и то внимание и время, которое она отдаст ему, должна будет отдать ему, уведёт её в сторону от её желанной цели.
Пятая и шестая строчки всё ещё смешивает два этих ощущения – это и отсутствие контроля над тем, что будет происходить с ней с момента зачатия, и тот подавляющий образ огромного живота, а не женщины-матери, женщины-любовницы; не прекрасного создания, несущего в себе драгоценность, но раздутого кошеля, неуклюже скрывающего только что отлитые золотые моменты.

Седьмая строка наконец полностью отрывается от этого визуального неприятия беременности и говорит о проблеме, вставшей перед её самолюбием - необходимости, покрасней мере частично, оказаться от самой себя.

• «This loaf’s big with its yeasty rising» — тесто растет само по себе, это процесс брожения, в котором нет её воли.
• «Money’s new-minted in this fat purse» — она становится лишь кошельком. Важна не она, а те «новые деньги», которые в ней лежат.
• «I’m a mean, a stage, a cow in calf».

Вслушайтесь в это «a stage» (сцена). Это, пожалуй, самое страшное признание. Она больше не актриса, она — только доски пола, на которых происходит спектакль чужой жизни. Её тело — лишь пространство для толчков ребенка. Она — «средство» (a mean). Всё величие «Храма» из четвертой строки смывается этим осознанием: она превратилась в функцию, в биологический конвейер. Она уже не Мадонна, она — корова, дающая молоко. Ребенок поглотил её, он стал больше её самой: она беременная корова (a cow in calf - фермерский оборот означающий беременная корова, корова с телёнком), она меньше теленка внутри неё, он вытеснил её личность на периферию. И это то изменение в себе, которое она предвидит и которого она боится.

И вот мы подходим к восьмой строке, которая связывает всё воедино: «I’ve eaten a bag of green apples,… ».

Теперь, зная о её надежде на «Мадонну» и столкновении с реальностью, эти яблоки не только напоминание о первом райском красном, но «зелёном» яблоке, которое оказалось и обманом, потерей Рая, но и болезненным путем к Материнству. Это метафора говорит о выборе женщины Материнства. Горечи того, что оно может принести женщине, и как изменить её жизнь. Но она готова «поглотить» этот опыт, мечту о священном материнстве, даже осознавая её последствия.  И вот она катит на поезде, из которого нельзя выйти. Обратите внимание, что две последние строчки — это одно предложение и запятая в конце восьмой строки делает девятую выводом выбора.  Зеленые, обманчивые яблоки надежд поглощены — и один рай надежд потерян, во имя другого, о котором ещё ничего не известно, кроме того, что выбор не обратим.

Небольшие дополнения к эссе возникшие из обсуждения перевода с Валентином Емелиным, ссылка на его перевод в рецензиях. Я не стал обсуждать неточности перевода Валентина, надеясь, что моё эссе уже поможет читателю их увидеть, но по реакции подготовленного читателя стихи.ру я понял, что это не так.

Валентин нашёл замечательную строчку для перевода первой строки, которая полностью сохраняла мысль и образы оригинала «Я – ребус из девятисложных».  Очень придираясь надо сказать, что он делает автора одним из ребусов, которые содержат точно девять слогов. Автор этого не имел в виду, она не один из ребусов - она сама ребус из девяти слогов.
Валенти перевёл третью строку как «На паре плодоножек – дыня.». Эти «плодоножки» очень хороши, если бы дыня имела две плодоножки, но у неё, и, насколько, я знаю у всех плодов только одна плодоножка, на которой он и держится и через которую питается, пока не созреет - у дыни, после созревания, плодоножка отсыхает. А так — это дыня на двух тонких ножках, Tendrils - это у карабкающихся растений отросточки, которыми они цепляются за стену, другие растения и, на этих «ножках», лезут вверх и в стороны.

Но и это не совсем то чем я хотел поделиться. Признаюсь, чтобы сохранить эту, как мне кажется, довлеющую, бросающуюся в глаза мысль оригинала с его ограничения в 9 слогов, я выпустил две метафоры автора: a stage and a means, но сохранил её растворение в ещё не рожденном ребёнке (“a cow in calf” - устойчивое фермерское выражение означающее беременную корову), но и перевернутый визуальный образ - образ отрицающий, наше прямое визуальное восприятие - утверждающий я уже (с животом) поглощена своим ребёнком. Вот это, мне кажется нельзя пропустить в переводе.