Подборка 2025 все

1. В казарме

Не додумав малой толики
И устав не дочитав,
Засыпает рота, только ли
Вот исполнилась мечта.

И сержант, как грустный рыцарь,
Отобьется на постель,
Перед дембелем не спится,
Дома ждет мадмуазель.

К ним претензий не имея,
Похудевший от забот,
Ходит прапор с длинной шеей,
Зам по кухне дон Компот.

Я открою дверь… Густея,
Доварю чифирь, и вот
Мы у телека скорее
Отправляемся в поход.

2. На Арбате

Ночь пройдет по улицам,
Тьма арбатских улиц,
Друг сидит, сутулится
Пистолет на стуле.

Стали деньги прочными,
Сжали, окружая,
Масть моя нарочная,
Жизнь моя чужая!

Полночь вечер мимо вел,
Планом запорошенный,
Водочка любимая,
Это мое прошлое.

Можно в прозу выложить,
Больше не ербариться:
— Не было! — Ведь было же,
Шрамов как в гербарии.

Дым плывет по комнате,
Гарью темень полнит,
Мент попросит: — Вспомните?
Я его — запомню.

Всех запомнил накрепко,
Только зубы хрустнули,
Мы, нацмены, наглые,
Чурки мы не русские.

Грубым быть и гордым нам,
Боль менять на удаль,
Ночь идет по городу,
Наша ночь-иуда.

3.

Арбат, покрытый рябью строк,
Лицо, не тронутое болью,
Мы слушали тяжелый рок,
И каждый был лихим ковбоем.

А вечер был предельно чист,
И, всяких шмар не замечая,
Под пацанов веселый свист
Я с Таней шел в  начале мая.

Я — молодой и вечно пьяный,
Ругались, пили и дрались,
А  корабли из Зурбагана,
Наверно, отплывали в Лисс.

4.

Клены старые золотя,
Снова осень проходит скверами,
Снова мне, ни во что не веруя,
Ждать весны средь своих бродяг.

Ждать весны, закусивши губы,
Без надежды чего-то ждать:
— Командир! — Я спрошу не грубо.
— По тюрьме решил тосковать!

Следаку, устав от тревоги,
Улыбаюсь покорно, пусть,
Я хожу по своим дорогам,
Не гуманным, тоска и грусть.

Понимая, что это ложь,
В душу я затворяю двери,
Я давно никому не верю,
В то, что где-нибудь ты — живешь.

5.

Поговорим о счастье? Вечер,
Стихи, шампусик, абажур,
Свет фонарей, он бесконечен,
На свой Арбат я выхожу.

Вот недоеденная пицца,
Тюремный свежий анекдот,
А в переулках у Мясницкой
На ход ноги наш черный ход.

Не он пиратов вел в таверны,
Морским прибоем настигал
За улетающею серной
На киноварных высотах?

Опять походкой воровскою
Проходит ветер по Тверской,
Он ищет бури и покоя,
Как будто в БУРе есть покой.

6.

Тут такие Люди, что не дрогнут,
Звезды наколенные горят,
Ходят Люди поперек тревоги,
Славно ходят, честно говоря.

Всем им, раскумаренным, не спится,
Видят всех, сомненья отстранив,
Снег идет, луна летит, как птица
Синяя в плену ночных страниц.

Скажем мы еще Ворам «спасибо»
За слова, забытые давно:
— Не было ГУЛАГа без Турксиба,
Краснота, не все ль тебе равно!

7.

Совсем прямые как Стрела,
Что долго был у Джема в свите,
Стояли сосны, я их видел,
Но эта тема не моя.

И с неослабным напряженьем,
Как наблюдает зритель сцену,
И в том объеме или форме,
Который выхватила воля,
Я.

8.

В убогом арго своей старой квартиры,
В три комнаты заперт, как в праздничной клетке,
Поэт Арутюнов рисует картины,
Их словом рисует в чертановской ветке.

В милиции был, там служил капитаном,
Бандиты — его постоянная тема,
С одним он дружил и хвалил неустанно,
Он снайпером был, любил женское тело.

Сергей. Лицо сухо. Рассказы бесстрастны.
Летал, был подбит и бывал под арестом,
А в Лите усвоил различие в красках
Меж правдой и бунтом, и первым порезом.

— А где снайперил, что там было? —  Ну что там!
Всегда попадал в непонятные варки!
Сергей Арутюнов ведь сам был пилотом?
 …Мосты подвесные, судьба-мусульманка.

9.

В Перово можно заработать бабки,
Так пахнет хлеб, оставленныи; в печи,
На зону заходил он в строгой шапке,
Печатка и партачка «три свечи».
С Ворами означали свечи встречи,
Все три, видать, сам Бог благословил,
Без Бога не бывает ишне вече,
Хоть никогда он сходки не любил.
Ныряли годы в черные ухабы,
Сидел-томился люд, блатной, народ,
Худые мужики и злые бабы
На промки выходили ворот.
Сибирь сырая таяла, чернела,
Года и дни старели и текли,
От сухпайка немело страшно тело,
В тот год в Чечне спецназ в огне сожгли.

10.

Там, далёко, мой город любимый,
Даже в рельсах слышна его дрожь,
И, как волны во время прилива,
Ты меня в этом городе ждешь.

В синеве затерялся мой поезд,
Только где-то колеса стучат,
Я пишу и стираю, не скрою,
Рифмы громко дроблю сгоряча.

В моем городе странны знамена,
Азиаты чеканят свой шаг,
У зеленых в беседках драконов
Кровь заката горит на щеках.

Желтый вечер на темные камни
Уронил голубое лицо,
А я знаю, что ты, ты нужна мне,
Я Садовое помню кольцо.

Да, я больше не буду жестоким,
Я не буду упрямым и злым,
Мне приятно, что свет в твоих окнах
Был когда-то и светом моим.

Арбатское
 
Преддверие осени, и ночь на переломе,
И масть бубновая скользит по тополям,
И тополя меняют масть в казенном доме
И за судьбу братишек молятся волхвам.
 
А вектор спит, ведь он невинно осуждённый
За чьи, неведомо, но тяжкие грехи,
И тополя меняют масть в казённом доме,
Их на Плющихе, как известно, ровно три.
 
Потом проснётся вектор и укажет силу
Обрубком длинным в направление реки,
Чужая женщина в окне не спит, мой милый,
Она гадает на пустые хлопоты.

В чёрном небе волчья проседь,
Он пошёл в буран в бега,
Раз, и ВОХР огнями скосит:
— Ты попутал берега!
На косых путях мороза
Нет огня и дыма нет,
у Тарковского берёза
Оставляет тонкий след.
Ох, ему бы льда напиться,
Подставляй скорей плечо,
А потом в огонь ещё,
Воля верно золотиться.
В зоне синий люд толпится,
Дышат губы горячо:
— Отворите ему двери!
Бог!! Впусти его к себе!!!
Чтоб заточки он и «перья»
Раскидал по всей судьбе…
Чтоб угар был не угарен,
Боже, он скуласт и смел,
В иглах сосен вместо стрел
Он увидел свет, татарин…
Губы вытянув, смотрел
Сквозь босяцкое ненастье
В шарфе Вор из оперчасти,
К ним прорваться не успел.
Помню, той пропащей ночью
Ждал, что снова у ворот
Потихоньку захохочут
Волки, наш лесной народ.
Ты свои глаза закрой-ка,
Что, не видишь неужель,
Мчится птицей птица-тройка
У Сорокина в «Метель»
Там Ворам, бродягам старым
Отыскать заветный путь,
В пыльных шлемах комиссары,
С Окуджавой тонут пусть.
 
Вечер на Арбате
 
Полутени потемнели, крыши смазались краями,
На Арбате загорелись переулки фонарями.
Тротуары шелестели им зеленою листвою,
«Цинандали», «Ркацители» за Людей там пили стоя,
В желтых бликах спрятан вечер равнозначно, недоступно,
Обесточен, обесцвечен, жизнью жил Арбат преступной,
Чернокрышый, краснопёрый с бесконечностью поборов,
Находились прокуроры на зарплате там у Воров,
Сохранилось где-то фото, мы с братишками у Цоя,
Нам Арбат давал работу репу вскрыть, дурдом устроить,
Хоть сейчас и неприятно вспоминать кому об этом,
Движ там делали бригады, и весьма авторитетно,
Я остриженный, безусый, сам не наглухо, а глухо
Замечал в любом индусе, что он, скажем, Пьер Безухов.
 
Театр
 
Театр отдаётся балдежу,
Братва с толпой ломает стены,
Тогда со сцены ухожу,
Не ухожу тогда со сцены.
Я нет, не Гамлет, Человек,
Стремился к светлому век целый,
Я в XIXый бы век,
Взял, на дуэль ушёл со сцены!
…Другие видел города,
Другие видел я системы,
В другие масти и года
Я б вместо сцены строил стены.
Звучит сейчас везде одно,
Мир без границ и без решёток,
Но есть там «но», и в этом «но»
Я был играл — неразрешенных.
 
2.
 
Хоть жалок жребий, но он брошен,
И будет верен результат,
Найдётся на любого ножик,
Когда он выйдет на Арбат.
 
3.
 
Я забыл родительский порог
И жену, что счастьем донимала,
Пройдено немало, брат, дорог,
И ошибок сделано — немало!
 
Тяжко в жизни, как ты не борись,
Даже если нет любимой песни,
В 90х правил царь  Борис,
Он не сгинул, он ещё воскреснет.
 
Смог сказать и в масть, и без тревог,
В нем совсем иное счастье бродит,
Тезка его Боря, жил как Бог,
Но закончил очень плохо вроде.
 
Много мною пройдено дорог,
По ошибкам пусть перо походит,
Я переписал бы, если б смог,
Парочку своих блатных просодий.
 
4.
 
Сегодня я совсем пустой,
Был прикуп, а теперь, брат, роскид,
Не фарт удаче воровской,
Поеду с милой в «Театр на досках»!
 
В душе всю ночь мела пурга,
То илистым был сон, то мглистым,
Мне снились Магадан, снега,
Батист под уркаганский высвист.
 
Тюрьма наш самый общий дом,
Кому дворец, кому-то омут,
Кому сейчас, кому потом,
Не светит выбраться из дома.
 
Кому-то петля, ржавый крюк,
Окно, распахнутое настежь,
Не торопись судить, мой друг,
Ты знаешь, сердцу не прикажешь.
 
Под перезвон судьбы крюка
Рука, исколотая синим,
Даёт надежду, спи пока
Под купиной неопалимой.
 
С убийцей я дружу одним,
На зоне смолоду под тридцать,
Он видел зеркала и дым,
И то, что всем бродягам снится.
 
Как снайпер утром у окна
Воспринимая миг на память,
Мы встанем, флаги в гости к нам
И фраера, и мудрый старец.
 
За те греховные стихи,
Простите нам грехи, поэтам,
Вы винноцветным морем света
Все до последнейшей крохи.

1.
 
Наши стихи… Вряд ли нас напечатают!
И это тоже веление времени.
Взять бы кастет, пидарастам свинчаткою,
Ходишь все время, прозой беременный.
Нет МММ, схоронили Мавроди и
Вроде иероглифов книги старинные,
А в ресторанах девки-уродины
Ноги свои предлагают нам длинные.
 
2.
 
Прощай, родимая сторонка,
И ты, Арбат, меня прости,
Благослови своей иконкой,
Калининским перекрести.
 
Жаль разлучаться с вольной волей,
Но не уехать не могу,
Ведь девяностых нету боле,
И болен я в своей юдоли
На этом скошенном лугу.
 
Глядь, выпал мне тяжелый жребий
С родной расстаться стороной,
Прощайте, милое отребье,
Зелёных зорь над МИДом небо,
И «Гастроном» такой родной!
 
Звезда, горящая как свечка
На шпиле в празднике зари,
С готичным вычурном крылечки,
Подъезды, окна, фонари,
 
И очи, скрывшие печаль,
И брови, дрогнувшие мукой…
Пусть я последней буду сукой,
Если забуду твой асфальт.
 
3.
 
(карабахское)
 
То ли валимся в цунами,
То ли сыплет старый снег,
А решают все армяне
Наяву или во сне!
 
Все одной тропой иду я
И судьба мне как погост,
Я воюю, не горюю,
Чист душой и сердцем прост.
 
Одинокий, нелюдимый,
Может быть, в последний раз
За Арцах я опрокину
Рюмку в комендантский час.
 
Мне армяне в час прощальный,
В нем сольются явь и сон,
Задудят в дудук печально:
— В Ш-ш-шу-у-ше-е жил законный Вор.

+++

Люди бегут на лыжах,
Налет на цинковых крышах,
Желая кому-то добра,
Из снега и серебра.

Смотрит на них витрина,
Треснутое стекло,
Похожа на паутину
Сеть, что дает тепло.

Каждому свой юпитер,
Семечки вы грызите,
В свете большого дня
Нет ни Вас, ни меня.

Если добраться до истин,
Много стихов сочинил я,
Пальцы мои в чернилах,
Кончу свой путь как Листьев.

+++

Я сам себе корежил жизнь,
Паря над пропастью во ржи
И жизнь моя такая что,
Я жил никем и был никто!

Жаль дней, которые прошли,
Друзей, которые ушли,
И гибнет в сотый раз сюжет,
А колос в поле так же желт.

Прошедшее жалеть стал бы,
Но прошлое не жаль,
На телеграфные столбы
Нам ночь накинет шаль.

Я к цели не пришел еще,
Дорога далека,
И водки хочется еще
Бухать, бухать века.

+++

Юность зажигает на просторе,
Волга забирает много рек,
В юности кутил на Черном море,
Знал, что означает «человек».

Я серьезно был смысле, не клоун,
Если в корень посмотреть, поэт,
Был воспитан, мягок и спокоен,
Пусть звенит хрусталь прошедших лет!

Январь 2026


Тане

Таня, я вчерашний вечер
С незнакомой дамой встретил
В брюках, с сумочкой с ремнем,
Я ходил в публичный дом.

Словно в сказке предо мной,
И со звездами согласный,
С нею нам во тьме ночной
Огонек забрезжил ясный.

Стукнуть, так сказать, по банке,
Завалиться на ночь спать,
За Шакро и Итальянца
С языка рассказ ей снять.
 
Конвой

Песок горячий на зубах,
Пыль на траве и тяжесть зноя,
И невысокий куст зачах
В пути афганского конвоя.

Все по краям, и шли в пыли,
Дорога сбита до обочин,
Но, не века по ней прошли,
А их отряд, усталый очень.

Громыхая тяжкою бронею,
Будто витязь из седых времен,
В ВДВ служил Горелик, Боря,
Танковый десантный батальон.

Книга

А мы такую книгу прочитали,
Что о других нам можно не жалеть,
Нам двести лет, бригаде нашей дали
На пятерых примерно двести лет.

Кто там поет о песнях недопетых,
Мы песни все допели, пронесли,
Пусть нам теперь завидуют поэты,
Нам все срока сложили, что могли.

Как самое великое творенье,
Прогон пойдет, переживет века,
Мы помним вас, скупое сообщенье
От ОПГ из нашего полка.

Гадание

Не ночь, а кофейная жижа,
Неловко гадать мне по ней,
Узоры я вижу: «Ты выжил
И спрыгнул с преступных саней.
Могильникам не развалиться,
Лежать там еще надоест,
Осталось вам всем веселиться,
На прошлом поставивши крест.
На полке на книжной философ,
Что сам облысел и умен,
Не прав, потому что обосцан
Сверкающей влагой времен.»
Но что мне до кофе, до происков,
На зоне пил кофе «козел»,
На воле мне жарко и скользко,
Бля буду, удел мой тяжел.
На воле умей шевелиться,
А то будешь гол, а не крут,
А в лагере смотрят на Лица,
Но Лица к себе не берут,
И если, к примеру, я в Ниццу
Поеду иль, — скажем!… — в Бейрут,
Придется тогда притвориться,
Не то чужаков не поймут,
Гаишник, не ты ли, дорожный,
Сквозь зеркало глянул слезу?
Смотри, я веду осторожно,
Над зеркалом в четках Иисус.
Нет кожи, подержанный кузов
В ухабах скрипит и поет,
Рассвет, одноглазый Кутузов,
Моргает сквозь времени лед.
Горит светофор, златокудрясь,
Зеленый пророчет успех,
Познал я безумную мудрость,
Закон уголовный для всех.
А сколько сырых да курносых
На СУСах горят взаперти,
Гаишник, отдай мне свой посох,
Ох, больно мне долго идти.


Подожди/Рушди рифма

Ваджрный хохот, сильный рев

Красавица поднимет бровь
И поглядит хитро и строго,
Там у подъезда средь братков
Стоит один, каких немного.

Мы только звук, мы только силы,
Чужая жизнь-воспоминанье…
— А я тебя ждала, мой милый! —
Сегодня первое свиданье.

— Налей крутого кипятка? —
Из чайника с цветком, кипящего.
Еще дрожит ее рука,
Гравюра стала настоящей.

Смотри, а он не недотрога,
О, как прекрасна жизнь моя!
И сердце билось на пороге
Как бы двойного бытия.

Ты просто ноль, ты просто мимо,
Ты лыс, как зимняя резина!
Я? Старше я тебя, сказал бы,
Кармически вообще на кальпы.

Из нового

Столько натворили за день,
Что потом за все присядем,
Воровская наша жизнь,
И не хочешь, подпишись,
Вот бы нам еще суметь
Обмануть конвой и смерть,
Листья пахнут осенью,
«BMW», колесами.

+++

Сыпняками, тревогами, вошью изглоданный,
По дорогам  братвы от Читы до Донбасса,
Криминальной ходил  революции подданный,
Безымянный бродяга босяцкого класса.

+++

Год прошел как сон пустой,
Жизнь прошла как сны пустые,
Вор женился на другой,
Не ворЫ теперь блатные.

Высока, стройна, бела,
Вправду молвить, молодица,
И умом, и всем взяла
Верх над жуликом царица.

Как же так, ведь им нельзя
Ни работать, ни жениться,
Пешка, значит, бьет ферзя,
У кого же нам учиться?

Жизнь прошла, как сны пустые,
И, увы, не воровские.

+++

День прошел, по ИТК по краю
Разбрелось бандитское «зверье»,
Самое заветное свое,
Я ворам сегодня доверяю!

День прошел, и сразу стало ближе
Все, чем я волнуюсь и живу,
Воровскую черную Москву
Вот глаза закрою и увижу.

+++

Синим светом налилось окно,
Я недвижен, я курю давно,
Выцветая, проступила комната,
Все ушли, а я лежу упоротый.

Битый камень лег по косогорам…
А серьезно все-тки я упорот!
Желтой глины скудные пласты…
Если я зажег такой вот стих.
Не кляните, мудрые аскеты!
Я ведь голый, босый и конкретный,
Что вам до меня, моей судьбы,
Чики-пики именем братвы.

Анаша в криминальном эргрегоре не порок, а инструмент, помогающий нужному общению.

+++

На лоне вод стоит СИЗО,
Покрыто влажным мохом все,
Там в подземелье семь колонн
Звучит везде печальный стон.

Заехал, ослабел, и встал
Под сводом камеры на лыжи,
От рук бродяги Вовки Рыжего
И умер бедный тот вассал!

Ля ви э бель, жадор ля ви,
В тюрьме банкуют лишь ВорЫ,
Авек плезир, а ля прошен,
А я непрошеный совсем.

+++

Не потому ли осмеять
Рад мир ВорОв, святыню нашу,
Что сам не силах выпить чашу
Такую, даже приподнять!

Я слышу голос вековой
Гомера, Данте и Шекспира,
Что все, кому послушна лира,
Жить будут только «воровской».

Зашли в этап ВорЫ с Ростова,
Сияли нам как божество,
И мы клялись все их оковы
Нести до гроба своего.

И кто в избытке ощущений,
Когда в избытке стынет кровь,
Не ведал сильных искушений
От коронованных Воров?

Союз с Ворами не случаен,
Тюремные проходят дни,
Своей неразрешимой тайной
Обворожают нас они.

«Три пути, три дальние дороги»
 Слышны в звуке гаснущего дня,
Тяжело мне, замирают ноги,
Хочется мне звание ВорА.

Все темнее отблеск над землею,
Улетел последний отблеск дня,
Помнишь мир, которым жил с тобою,
Ангел мой, дай звание ВорА.

Каждый день в молитве и печали,
Ждем час «икс» мы рокового дня,
Ангел мой, чтоб души не метались,
Дай, пожалуйста, звание ВорА.

Жизнь прожита эта, не другая,
А другой чего бы и желать,
В ПКТ год за два, годы тают,
Ты прости меня, Одесса-мать.

Кто же мне судьбу предскажет,
Кто-то завтра, ангел  мой?
Жизни узел мне развяжет
Туго стянутый тюрьмой.

+++

Вот крытый двор. Покой, привет и ужин.
Но нет его. Меняют лошадей.
А я устал, покой, он мне не нужен,
Найду покой с братвою я своей.

Давай, живей! Долга моя дорога,
За черный день нет песен у меня,
Когда пою, ошибок очень много,
А ночь глуха, ни вскрика, ни огня.

Вдали туман, мне грустно поневоле,
Меня берет за сердце мать-тоска,
Гони скорей гнедых, ямщик, я болен,
И, как он там, «дорога далека».

+++

Эпиграмма Я. Бруштейну

В наш век таков иной поэт,
Утратив веру с юных лет,
Жену делил он пополам
С духовно нищими, как сам.

+++

На Пушке

И камни мостовой и стены зданий серы,
Осенний скучный день для долгого дождя,
В туман окутан бог из пушкинского сквера,
Сливаются в одно и небо и земля.

Поэт не дорожил любовию народной,
Он на хую крутил похвал минутных шум
И слышал суд глупца, и смех толпы холодной,
Но оставался тверд, спокоен и угрюм.

Я больше не дивлюсь, я видеть их привык,
Таджиков из метро с «аджикой» в банках целых,
Ни грубости их мук, ни лицам загорелым,
Я им вон всем спою, что я «блатной мужик».

+++

На губах и на ресницах
Тихо тает белый снег,
Эта жизнь нам только снится,
А другой в помине нет.

Этот снег и это, скажем, детство,
Вечнобелизна твоей души
Есть одно-единственное средство,
Тот, кто понял жизнь, тот не спешит.

+++

Не спас тебя хирурга нож,
Ты так же ранен, как я рад,
Что  ты меня переживешь.
Ведь ты меня моложе, брат.

Фонарь скрипит над головой,
Как умирающий больной,
Мне б побеседовать с тобой,
Мы все помножены на ноль.

Нам страшен город был немой,
И страшен в нем был твой испуг,
Смотрю, ты умер? Боже мой…
Какая тишина вокруг!

Наш след, как дымок от снаряда,
От трассера искры вдали
Расплылся, и мрак непроглядный
Покрыл мертвый череп земли.

+++

Нет правды без любви к природе,
Труда без творческой мечты,
Любовь приходит и уходит,
А вместе с ней ушла и ты.

Хоть прокляни, не обернешься,
Не откликаешься, идёшь,
Поверь, я б снова был хорошим,
Но не могу, все время дождь!

Хоть плачь, у ней своя задача
По ней, ты к ней не подойдешь,
Ты потеряла в речке мячик
И плачешь! Тише, ты найдешь…

И тихие, странные звуки
Нам на душу канут, что слезы!
Волшебно, как девичьи грезы,
Печальное слово «разлука».

Не осуждай: давно, почти дитятей,
Я перестал душой и мыслью жить,
Я  был адептом воровских понятий,
Мог только ненавидеть, не любить.

+++

Вновь слагаю грустный асинертетический размер

+++

Каждое лето у Лени на даче
В комнатах пахнет чужим,
По вечерам абажур, мы судачим,
Каждый пришел со своим.

Леня нас любит и нам все прощает,
Черту и брат, и кузен,
Магнитофон, и поет Верещагин,


+++

Ну что я вам могу сказать о…

С шестого часа до полуночи,
До половины пол второго,
Сидим мы все такие умные
И говорим, вначале Слово.

Москва спала, рядясь неряшливо
В свои плохие сны, и с ними
Кричали, каркали и кашляли
Ночные бабочки, богини.

Как гаркнет сходу да как треснется:
— Устала я! Иди, до завтра…
Восход шаманил в небо лестницей,
Лед был запилен до инфаркта.

И ночь бандитская и автор
Шли рядом, и обоих спорящих
Рука арбатского ландшафта
Вела на воровские сборища.

Братва до самого Подольска
Добралась, никого не встретивши,
Им было радостно и скользко,
Асинертетические женщины.

И воровская ночь и автор
Шли быстро, вглядываясь изредка
В то как бы в шутку, то взаправду
Арбат окутавшего призрака.