Публикация в альманахе 45 Параллель 15 марта 2025

Небесный навигатор


* * *


Пока ещё надежда не умрёт,
веди меня, небесный навигатор,
куда угодно, только не вперёд,
где будущее, быть мне на фига там.

Здесь серое зеро одно вокруг,
сочится небо изморосью хмурой.
И строчки вырываются из рук –
хотят быть жизнью, не литературой.

Пусть пишут они далее меня,
продолжив путь снегами и дождями,
всходя, как дерева и зеленя,
в ладони упадая желудями.
 
* * *

Витаю в своих эмпиреях,
деревьях, дождях, лорелеях,
а рядом живая беда.
Плыву в акварельной пастели,
а кто-то в земельной постели
остался уже навсегда.

Пока я в нирване купаюсь,
стихами от бед откупаюсь,
меня обступает быльё.
Как Волга в Каспийское море –
впадаем мы в чёрное горе,
в народное горе моё.
 

* * *

Отнять у меня поэзию –
я стану свой антипод,
уже не идя по лезвию,
и не над землёй, а под.

И даже когда б пробейся я
к наградам, дарам, призам –
ушла б из меня поэзия,
ударив по тормозам.

Жива лишь в воздушном облике,
не терпящая сует,
высматривая на облаке
возлюбленный силуэт,

противная мракобесию,
всему, что есть, вопреки,
протягивает поэзия
соломинку мне руки.
 

* * *

Люблю вязать слова, как вяжут лыко,
подбрасывать, как в топку уголька,
срывать с небес, сбивая с панталыку,
от фонаря, от печки, с потолка.

Слова, слова… вначале было Слово.
Оно же будет, видимо, в конце.
И мы его прочтём в пылу былого
в графини изменившемся лице.

И даже перед собственной кончиной,
когда оно исчезнет в бездне рта,
я наклонюсь над вечною пучиной
и выловлю, как рыбку из пруда.
 

* * *

Стихи беспризорные бродят,
закрыты все двери для них.
Разбросаны где-то в народе,
наивные души пленив.

За всё воздаётся сторицей,
кружит над душой вороньё.
И с жизнью мне не примириться,
и смерть – ё-моё – не моё.

Разорвано сердце на части
и живо тобою одним.
Мне столько подарено счастья – 
я просто не справилась с ним.

Баланса не удержала,
то вправо, то влево круть-верть,
упавшая девочка с шара
земного в небесную твердь.

 
Поэты (цикл)

Пушкин

* * *

Взамен пророка и мессии
ниспослан был в наш бедный край
умнейший муж былой России,
бездельник, бабник, шалопай!

О, как же это всё достало!
Люблю тебя я без прикрас,
когда ты сходишь с пьедестала –
шалун, насмешник, ловелас!

Оно тебе такое надо? –
все эти бюсты и венки...
Ты – лёгкость, хохма, клоунада
и рифм весёлые звонки!

Писать – о милая привычка –
в постели, на пуховиках,
где строчка – вспыхнувшая спичка –
не собиралась жить в веках.

Она – для отдыха, забавы,
для ублаженья милых дев…
а оказалось, что для славы,
сердцами сразу овладев.

Остроты, тосты, мадригалы
и прочий легковесный вздор.
Искрились полные бокалы,
в речах и дерзость, и задор.

На тонких ножках эротичных
вбежал в святая он святых.
В среде пиитов педантичных
бил стих без промаха под дых.

И, с репутацией смутьяна,
владелец стольких душ и тел,
отдать любимую Татьяну
Онегину не захотел.

Я догадалась, что любила
она его… куда ясней,
и на Онегина забила,
лишь только Пушкин был бы с ней.

Случайный дар судьба вручила,
несметный куш, великий приз,
и тотчас счётчик смерть включила
в оплату за небес каприз.

Парят в веках твои безделки,
повеса, ветреник, поэт…
Не совершив со светом сделки,
ты вырвался в нездешний свет.

Никто так жизнью не швырялся –
перчаткой, сорванной с руки.
И даже если он терял всё – 
был счастлив, горю вопреки.

Что ж, твой, судьба, последний выстрел –
продемонстрируй нам коллапс,
всех гениев конец убыстрив,
свой пиковый прищуря глаз.
 
* * *

Пастернак для природы, Мандельштам для истории,
а Цветаева – лишь для любви...
Сберегаем навеки в себе не на то ли их,
чтобы знать, каково быть людьми.

Никогда не пройдёт, не умрёт, не обуглится,
оживая в траве и в овсе
пастернаковский ливень и Осипа улица,
и Цветаевой бездна для всех.

Мы читаем их до хрипоты и до осипи,
и доходят до нас без помех
пастернаковский снег, воздух века у Осипа
и Маринин кладбищенский смех.

Но сильнее, чем строк самоцветные россыпи,
греют души нам множество лет
Пастернака свеча, нрав не волчий у Осипа
и Цветаевой плюшевый плед.
 

Борис Рыжий

* * *

На доме памятная доска.
Здесь прошло его детство.
Над ней витает его тоска,
которой некуда деться.

Блатная нота – лишь верхний слой,
бравада в миру отпетом.
Он был не добрый, он был не злой,
он был лишь одним – поэтом.

Сын академика, дитя двора и улиц,
он появился, чтобы мы проснулись.
Как хорошо он плохо отрывался,
гляделся в бездну, а потом сорвался.

И нас навек теперь лишил покоя.
И музыка, и свет, и всё такое.
И улица, что имя его носит,
теперь листвой о нём многоголосит.

Казалось, что надёжен кров и тыл,
и с ангелами он болтал за чаем,
но как до дела – то их след простыл,
в беде он ими был не привечаем.

Те ангелы из оперы другой,
и нежности в стихах не получалось,
но что творил он со своей строкой,
как ей звучалось, пелось и прощалось…

Он там, где нас пока что нет.
Сказал и сделал – без обмана.
Лицо со шрамом, силуэт,
нет-нет – проглянут из тумана.

Да, он зачислен к мёртвым,
но оказался жив,
за то, что был честным, гордым,
и стих его был не лжив.

Ушёл и дверь не закрыл за собой,
чтоб ангелы залетали,
угол на купол сменив голубой,
а всё остальное – детали.

А Эля облаком всё-таки стала, стала,
плывёт, слегка касаясь его пьедестала,
который поставят ему среди улиц Свердловска,
такому, каким он был, без фальши и лоска.

Он был очарован смертью, шёл с ней под ручку.
Но вы не верьте в эту его отлучку.
Он там на скамейке спит, ему снится море,
и нежность целует в губы и шепчет: «Боря...»
 

* * *

Похож на Олега был Даля.
И чем-то на Блока слегка...
Уплыл он в далёкие дали,
оставив взамен облака.

Оставив нам ангелов, Элю,
за всё здесь сполна заплатив,
чтоб мы вспоминали и пели
стихи на небесный мотив.

Зарыли его под сосною
и смерть не расцепит клешней.
Но с каждою новой весною
он нам всё нужней и нужней.

Ушли, свою жизнь не мурыжа,
но боль по ним будет светла:
Есенин, Высоцкий и Рыжий,
сжигавшие души дотла.

 
* * *

Я нимфа Касталия. Боги
меня превратили в ручей.
Остались лишь рифмы и слоги
и звуки нездешних речей.

Теперь я Касталия, нимфа,
волной омываю пески.
Пропитана кровь моя, лимфа
отравой вселенской тоски.

Я здесь понемногу дичаю.
Не нужен мне берег ничей.
С тех пор я не знаю, не чаю
счастливей судьбы и горчей.

Я нимфа, сирена, наяда,
вдали от сует и шумих.
Отведай сладчайшего яда
из строчек целебных моих.

 

 

© Наталия Кравченко, 2025–2026.

© 45-я параллель, 2026.