Чак Норрис

Антон привёз мне как-то летом
Диски. «Пап, глянь, боевик».
Я думал — война, может, где это,
А оказалось — мужик, как мужик.

Чак Норрис, сказал. Американец.
Бьёт ногой, и летит враг.
А у нас в Гнилицах, если драка,
То не так. Всё не так.

Я смотрел, удивлялся, качал головой,
Внуки рядом смеются, галдят.
Антон усмехнулся: «Герой,
Самый сильный, сто лет подряд».

Я ответил: «Сильнее нашего леса?
Сильнее оврага? Сильнее земли?
У него вон какая железная плешь,
А у нас — корни, глина, мхи».

Он не спорил. Кивнул. Пожал плечами.
Взрослый сын, ему не до сказок давно.
Просто сидел, наливал себе чай,
И смотрел в окно, в моё окно.

Но прошлым годом, слышу — помер.
Внук звонит: «Дед, Чак Норриса нет».
Я вздохнул. Постоял. Вспомнил вечер тот,
Самовар, диски, чай, смех, свет.

Жалко. Хоть и чужой, а жалко.
Человек. Жил. Бился. Ушёл.
У нас говорят: «Земля ему пухом»,
А у них там, поди, свой овраг, свой колокол, свой звон.

Я в тот вечер сходил на пустырь,
Помянул. Не как святого, нет.
Просто человек. Прожил жизнь. И теперь
Где-то там, где все, кто отжил свой свет.

Антон позвонил через день, спросил:
«Пап, ты чего там, не заболел?»
Я сказал: «Норриса помянул».
Он помолчал. И сказал: «Ну и дел».


Сам видел. Сам записал. Никодим.