Царская ночь

Я в книгах читал, в старых, в церковных,
Как в Екатеринбурге, в подвале, в ночи,
Царя, царицу, детей, безропотных,
Убили. Иконы. И свечи.

В Гнилицах наших, говорят старожилы,
В ту ночь колокол сам загудел.
Без звонаря, без ветра, без силы,
И в овраге кто-то выл и не пел.

Я не видел, не был, не знал,
Но сердце болит. Сто лет прошло — а болит.
Как будто я в том подвале стоял
И видел, как царскую кровь земля не берёт, не простит.

Говорят, они святые. А я не судья.
Только знаю: детей убивать — грех, непрощённый.
И молчит колокольня моя,
А земля под ногами — стонет, как погост, как положено.

Я хожу на пустырь, где церковь стояла,
Ставлю свечку за них, за убиенных, за всех.
И те, кто в овраге, молчат, не бывало
Такой тишины. Только эхо, как грех.

Царь Николай, говорят, был простой,
Не великий, не царь — человек.
Но за что детей под землю, под той, под пятой?
Я не пойму. И не пойму вовек.

Может, Господь их принял. Может, простил.
Может, они там, где свет, где покой.
А у меня душа болит. Сто лет не отпустил
Тот подвал. И ком в горле. И вой.


Сам читал. Сам записал. Никодим.