Фёклин конотоп

Как будто кубарем с Кудыкиной горы,
Под вырвавшийся свист речного рака,
Скатилась сотня лет с той памятной поры,
Покрытой пылью времени и мраком.
Случившейся давнешней околесицей
Делился местный люд с детьми и внуками.
Здесь с малюшки был каждый убаюканный
Сеёй брехнёй в ночи при свете месяца,
И даже куры засыпали на насесте
Под тихий сказ о конотопе и невесте.

Сто лет назад в наш захудалый хуторок
Заехала столичная карета.
Из всех виляющих просёлочных дорог
Червей шестёрка выпала на эту.
Заезжие - с мещанскими повадками.
Мадам лет сорока с сынком-повесою:
Блондин, глаза надменные, небесные,
Горят незамутнёнными лампадками.
Бокал шампанского с клубникою вприкуску
И том Дюма в оригинале на французском.

В зевоту выспела полуденная лень
Под нудное качание кареты.
Был выбран первый же попавшийся курень
Для гостевой побывки на всё лето,
В оконцах с кружевными занавесками
Тесьма провздета ниточкой капроновой.
Видны из комнат все четыре стороны:
Запрудок с рыбным бульканьем и всплесками,
Плетни донских базков, жураль с ведёрком в клюве,
Лужок, берёзовая рощица в июне...

Хозяйка — юная бедняжка-сирота.
За все дела домашние и хватуча,
И в каждой комнате порядок, чистота,
Она сама была, как солнца лучик.
А в час вечерний, тихо, пред Распятием,
Свеча горела маленькая, блёклая.
Сиротку хуторскую звали Фёклою,
Но чаще просто Фенечкой, в честь матери.
По доброте своей душевной, с сердцем милым,
Она гостей столичных в доме приютила.

Степенно лето вызревало день за днём
С серёжками смородиновых ягод,
И разгорался нежной страстью и огнём
Блондина взгляд от Фёклиного взгляда.
И судьбы их лирическую пьесою
Слагались двухголосной партитурою,
Сердца, пронзённые стрелой Амуровой,
Соединили Фенечку с Повесою.
Решили Милые за августовским часом
Вскорях на Покрова в церквушке обвенчаться.

И всё заметнее, как листья желтизной
Припудриваться стали на рассветах,
Сменился тучами донской сезонной зной,
Закончилось безоблачное лето.
Карета подана, и скарб загруженный,
Готов трястись просёлочной дорогою,
Вот только лишь невесту босоногую
По слову матери оставил суженый.
Мадам позволила сему случиться браку,
Когда с Кудыкиной горы засвищут раки.

Карета тронулась, а Фенечка во след,
В слезах бежала по родимому окресту.
Мадам кричала ей, что нужно сотню лет
Копить преданное, чтоб стать невестою.
Осыпалась березовая рощица.
А время шло, сменялись дни неделями,
А Фёкла всё надеялась и верила,
Что в скорости Блондин за ней воротится.
От горьких слёз её дорога в роще, тропы
Призаболотились и стали конотопом.

С тех самых чаяний нет гибельнее мест
Соленого бездонного болота.
И куры в хуторе садились на насес,
Не досчитавшись к вечеру кого-то.
Засасывала топь в себя тележками,
Добро торговцев с пряжею и тканями,
И лошадь становилась будто каменной
В багне уставшим шагом долго мешкая.
И в бесполезности спасительных попыток
Остались лишь поводья, кости да копыта.

Дурною славою обжился конотоп
И прозван местом гибельным и жутким.
А сколько сгинуло, безвестно в нём худоб:
Собаки, кошки, овцы, свиньи, утки,
Рабочий инвентарь, мешки с пшеницей,
Гусарики, ботиночки с галошами,
Половники, кастрюли, чашки с ложками,
Клубочки ниток шерстяных со спицами.
Когда мелело это гибельное место,
Ещё сильней и горше плакала невеста.

А чтоб живым и невредимым перейти
Берёзовую рощицу с болотом,
На пень замшелый, что встречался на пути,
Выкладывались разные щедроты.
Заколки, гребешки, булавки с нитками,
Ремни, платочки с рушниками, простыни,
Харчи домашние, мясные, постные
И шоколад с подтаявшими плитками.
Была гармошка тульская и лисья шуба
И золотой, как линь, имперский новый рубль.

И так приданное стремительно росло
Кубышками, бадьями, сундуками,
Достались лодка, бредень, удочки, весло,
Сервиз, кувшин, поднос, картина в раме,
Кошёлка с луком, тыквенные семечки,
Лопаточки, мотыжки с топорищами.
И некогда сиротская и нищая
Неслыханной богачкой стала Фенечка.
Но неустанно, будто соком из берёзы,
Текли её солёные девичьи слёзы.

Прошло лет тридцать, и однажды в хмурый день,
Не видевший за тучами луч света,
Наехав колесом на конотопный пень,
Застряла в рощице знакомая карета.
А в ней столичная мадам убогая,
С ручонками, иссохшими от старости.
Не ведала она житейской радости,
И сын пропал червовою дорогою.
Расставшись с Фенечкой, он все богатство пропил,
Чтоб утонуть скорей в трактирном конотопе.

Когда карета погружалась пузом в вязь
Бездонного смертельного болота,
От прежней роскоши осталась только грязь,
Припудренная сверху позолотой.
Слетались в памяти мадам, как вороны,
Оконца с кружевными занавесками,
Запрудок с рыбным бульканьем и всплесками,
Да хуторские все четыре стороны.
А на старушку в утопающие стёкла
Смотрела юная, рыдающая, Фекла.

Сто раз с тех пор мошка и комары
Под россказни обдонских буераков
Жужжали веснами. С Кудыкиной горы
Впервые слышен свист речного рака.
Сейчас, идя берёзовою рощицей,
Накатанной дорогою добротною,
С её изгибами и поворотами,
Мне об одном всего лишь думать хочется,
Что этой жизненной полоской слёзной, длинной
Нашли друг друга Фенечка с Блондином.