Мы ехали молча...

Мы ехали молча, вписавшись в купе –
В пустое пространство от стенки до стенки.
А кто-то в соседнем играл на трубе
И изредка дробь выбивал на коленке.

А поезд приходит в четыре часа,
Исполненный чувства железного долга.
Как долго держала его полоса,
Готовая сбросить, не думая долго!

И всё-таки были они заодно
Во имя той цели, что дальше стремила.
А мальчик кудрявый смотрел за окно
И рожицы строил - забавно и мило.

Он видел, как быстро уходит назад
Тот маленький домик под красною крышей.
И роща, в которой возник листопад,
Поскольку состав с ней дыханием сближен.

И поле, где бегала стая собак…
Затерянный в гуще земли полустанок…
В тоннеле внезапно возник полумрак,
Но свет впереди был реален и ярок.

Он чувствовал в поезде злое нутро,
Колёс перестук и пугал, и тревожил –
Но дождик в пути подарил серебро,
И поезд на скорости будто стреножил.

Рыча, словно зверь, он взошёл на перрон,
Бетонный перрон у ночного вокзала.
И двери раскрылись под собственный стон,
И вмиг пассажиров вокзалом всосало.

Мы вышли и слышали голос трубы,
Зовущий нас в город тяжёлый и сонный.
И рядом вставали дома, как кубы,
И сердце освоило груз неподъёмный.

А мальчик кудрявый жалел об одном –
Что поезд стоит и пустой, и бессильный,
Не зная, что это изменится днём,
Когда восстановится бег семимильный.

Он чувствовал в поезде злое нутро,
Которое требует бега и рёва,
Но был его частью, смеялся хитро,
И видел в вагоне подобие крова.

Но тёмные окна в вагоне метро
Лишили его восхищённого взгляда.
Он чувствовал в поезде злое нутро
И думал, что это подобие ада.

Он помнил и поле, и стаю собак,
И мрак, что недолго случился в тоннеле –
Но здесь погрузился в особенный мрак,
От страха дрожал и дышал еле-еле.

Но где-то опять заиграла труба,
И звуки её достигали до света,
Живую энергию в сердце копя…
Он жил, он надеялся, чувствуя это.