Песнь о нерождённом хокку

Монолог охотника, который чувствовал прекрасное,
но не имел для этого слов
———

Утро было такое, что хотелось сделать с ним что-то. Не съесть, не убить — просто сделать что-то. Положить куда-нибудь, чтобы не пропало.
Туман лежал в низине как шерсть мамонта после линьки — клочьями, тихо, без претензий. Солнце только-только цеплялось за верхушки елей, ещё красное, ещё не злое. Из-за скалы торчал рог. Олень стоял там и дышал, и из ноздрей шёл пар, и этот пар был такой...
Такой.
Ук стоял с дубиной и смотрел. Голод у него был уже три дня, но он стоял и смотрел. Потому что в голове что-то происходило, какое-то движение, похожее на то, когда камень падает в воду и круги идут.
Он не знал слова «красиво». В его языке было «хорошо есть» и «плохо есть», было «опасно» и «не опасно», было «своя пещера» и «чужая пещера». Для того, что он сейчас видел, — слова не было.
Что-то внутри него тянулось к этому как рука тянется к огню — не чтобы схватить, а просто чтобы почувствовать, что оно есть.
•;•;•
Олень ушёл. Ук не бросил дубину. Просто стоял.
В голове у него крутилось что-то вроде:
Попытка первая:
Пар из носа.
Рог.
Утро.
(Не то. Мало. Чего-то не хватает, но чего — непонятно.)

Он попробовал ещё раз. Перебрал все звуки, которые знал. Добавил руками — показал пар, показал рог, показал солнце. Получилось немного лучше, но руки — это не то же самое, это уже другое, это уже рассказ, а не то первое чувство.
Первое чувство было как запах. Запах не расскажешь — можно только понюхать вместе.
Но нюхать было нечего. Олень ушёл.
•;•;•
Вечером у костра Ук попытался рассказать Мур. Мур была умная — умела считать до семи и знала, где зимуют кролики. Ук ей доверял.
— Утро, — сказал он. — Туман. Олень. Пар из носа. — Сделал паузу. — Это... — и показал руками что-то неопределённое, большое, важное.
Мур посмотрела на него. Потом на огонь. Потом сказала:
— Олень ушёл?
— Да.
— Ты голодный.
— Да. Но дело не в этом.
Мур подвинула ему кость с остатками мяса. Очень практичная была женщина.
•;•;•
Ночью Ук лежал и смотрел в потолок пещеры. На потолке были пятна — кто-то раньше мазал там красным, то ли зверь был нарисован, то ли нет, уже не разберёшь. Красное на сером.
Он подумал: вот это — тоже то самое. Кто-то тоже видел что-то и хотел это куда-то положить. И положил — на стену.
Может, тоже не нашёл слов.
Может, слов вообще не хватает, и это не его проблема, а проблема слов. Мало их. На всё не хватает.
Попытка вторая (ночью, про пятна на потолке):
Красное на камне.
Кто-то был здесь до меня.
Тоже не нашёл.
(Лучше. Почти. Но «тоже не нашёл» — это уже про себя, не про пятна. Испортил.)

•;•;•
На следующий день Ук убил кабана. Долго гнал, долго бил, устал страшно. Когда кабан упал, Ук сел рядом и тяжело дышал.
Солнце стояло прямо над головой. Тень от дубины была маленькая, почти никакая. Кабан лежал тихо. Трава вокруг была примята.
И снова — то самое.
Смерть была некрасивая, и кровь была некрасивая, и усталость была некрасивая, но что-то во всём этом вместе — в солнце прямо над головой и в маленькой тени и в тишине после — было опять то самое.
Ук не понимал, как можно чувствовать то самое от некрасивого.
Это его беспокоило сильнее голода.
Попытка третья:
Убил. Устал.
Тень от дубины — маленькая.
Кабан молчит.
(Это было близко. Очень близко. Но Ук не знал, что это близко, — он не знал, к чему близко.)

•;•;•
Зима пришла рано. Снег лёг за одну ночь, и утром всё было другое — то же самое место, те же деревья, но другое.
Ук вышел из пещеры и остановился.
На ветке ели сидела птица. Чёрная. Ветка была белая от снега. Птица смотрела на Ука. Ук смотрел на птицу.
Вот это.
Вот это самое.
Сильнее, чем всегда. Так сильно, что в груди что-то сжалось — не от страха, не от голода, а от того, что это есть и это сейчас и это пройдёт.
Птица улетела.
Ветка качнулась. Снег упал.
Ук открыл рот.
Из него вышло:
— Ух, — сказал Ук.

Это было всё, что он смог.
Он стоял ещё долго — смотрел на ветку, на след в снегу от птичьих лап, на то место, где только что было то самое, а теперь просто ветка.
Внутри у него что-то происходило — что-то большое и безымянное, похожее на горе и на радость одновременно, что бывает, когда теряешь что-то, что тебе никогда не принадлежало.
Попытка четвёртая (последняя):
Чёрная птица.
Белая ветка. Снег упал.
Ух.
(Это было хокку. Ук не знал этого. Никто не знал. Слово «хокку» появится через сорок тысяч лет.)

•;•;•
Мур окликнула его от пещеры. Пора было идти за дровами.
Ук обернулся. Посмотрел ещё раз на ветку.
Пошёл за дровами.
•;•;•
Вечером он взял кусок угля и нарисовал на стене птицу. Чёрный треугольник на сером камне. Рядом — линия ветки. Несколько точек снизу — снег, наверное.
Мур посмотрела.
— Птица? — спросила она.
— Да. Нет. — Ук подумал. — Утро.
Мур кивнула. Она не поняла разницы между «птица» и «утро», но видела, что для него это важно.
Это было достаточно.
•;•;•
Ук заснул быстро — устал за день. Во сне он ничего не видел. Просто спал.
Птица на стене осталась.
Она останется там ещё долго — переживёт Ука, переживёт Мур, переживёт пещеру, когда та обвалится, переживёт всё племя.
Через сорок тысяч лет люди в специальных костюмах войдут в другую пещеру и найдут такие рисунки. Они будут долго смотреть и говорить о символизме, о ритуальной функции, о связи с циклами охоты.
Никто не скажет: может быть, кто-то просто видел птицу на ветке и не нашёл слов.
И нарисовал.

———
P.S.
Лучшее хокку о зиме написал Мацуо Басё в 1686 году:
«Старый пруд. / Прыгнула лягушка. / Звук воды».
Ук опередил его на  тысячи лет.
Просто никто не записал.