Эхо

Первыми были лёгкие мотыльки,
порхали у губ, цеплялись за ресницы,
«Ма-ма» — выговаривал я,
а она улыбалась, и солнце садилось
за край двора, где ржавел велосипед,
где трава путалась в пальцах босых,
и двор был огромным, а я — нет,
крошечным, но уже — собой.

Потом стали — тяжёлые камни,
падали с языка, как град по крыше:
«прости», «не знал», «лучше завтра»,
«я не хотел», «всё не то, слышишь?»
Они бились о стены, катились в углы,
застревали в щелях памяти, сна затоне,
и я подбирал их — холодные, острые,
и прятал в карманы, в зябнущие ладони.

А дальше — пришли корабли,
и потянулись за горизонт, без возврата,
«люблю» — уносило ветром, «верь» — тонуло в реке,
«останься» — терялось в гуле вокзала.
Я стоял на берегу, махал рукой,
а они уплывали — вдаль, в темноту,
и эхо кричало: «Постой,
вернись, вспомни, —
того, кто когда-то ловил мотыльков
на ветру, в золотых часах…»
Но рассыпалось на осколки.

Время оставляет только эхо — призрачное, листает
шёпотом: «Было. Было. Было…» — дышит в затылок.
И я киваю —
да, было, 
мотыльки, камни, корабли — и растаяло,
но где-то, под ледниками,
они ещё светятся, спрашивают — ты ли? —
слабый, тёплый огонёк мелькает.