Разговор с дьяволом

Не спать, а длить бессонницу. Ночник
мерцает, как маяк для утлой шлюпки.
В углу скребётся мышь. Язык прилип
к гортани, и на столе, как грязные скорлупки,
лежат черновики. О чём? Да ни о чём.
Уже и сам забыл, что было днём.
За окнами — февраль иль март. Гнилая снедь
луны висит над спящим скотным рядом
домов. И мне бы лечь, но не уметь
заснуть — искусство, схожее с обрядом
приёма душ. Озябший Авель (я)
смотрю в ночник. И плавится, слепя,
там нить накала. Свеча – удел бедняг.
Но свет в окошке — вызов тем, кто наг,
как этот гость, что сел на шаткий стул.

— Ну, здравствуй, ангел мой. Я заглянул
на огонёк. Ты слышишь где-то джаз звенит.
Ах, да, ты здесь. Бумажный вздор и эта ерунда,
что ты скоблишь пером, не защитит тебя.
Твой потолок – как небо, где звезда
не гаснет и не греет. Суета
сует. Плюнь, брось. В конце концов, вон тот
светильник — тот же факел. Поворот
его изменит... только тени. Ерунда.

— Я слышу: голос. Но не слышу: да
иль нет. Твоё «давай» — пустяк.
Мой письменный прибор — мой главный враг?
Мой друг? Язык — вот дом, где я живу.
Не ты ли обещал мне синеву
морей, но приволок седую муть?
Здесь только ты — князь тьмы, и в этом суть.
Ни будущего нет, ни перспектив.
Одно перо. И с ним мотив:
держать достигнутый прогресс.
Ты оберег мой? Или стресс,
как привкус соли на щеке. Ты — тьма?
Я сам впустил тебя сюда.
Теперь сиди. Смотри. Молчи. Текут
минуты и часы. Песчинки бьются о стекло и жгут.
Да, я боюсь. И это — суета.
Но есть какие-то слова,
что круче, чем стальной хребет.
Я их сложил. Наш спор — не в счёт, поэт
всегда один. И даже если ты не тот,
кто говорит со мной. Морозный пот
на лбу. Твоя рука — как мрамор плит.
О чём тут разговор? И тень твоя молчит.
Давно забыл, с чего я начал. И пустота
в груди. И пустота у рта.

— Ты лжешь, — сказал он. — Сладость мастерства
тебе знакома. Ты сам свой Вифлеем — всегда.
И ладан и вертеп — ненужные слова.
И я — не враг. Я — вызов. В час, когда
в мозгу — зола, а в жилах — жидкий лёд,
я прихожу, как поезд, что везёт
не в ад, а на вокзал.
Ты сам меня нарисовал
углём на простыне в ночи глухой.
Не я, а ты с самим собой.
Ну всё, бывай.

Он встал. Стул заскрипел слегка.
— Ты думал, я здесь мучить? Скучно, да...
Ну что ж, прощай.

Я остаюсь с пером. Часы. Ночь. Свет.
Внутри зрачка — застывший силуэт.
Я думал: легче сгинуть, чем терпеть,
но легче жить, уметь, хотеть, лететь,
чем не уметь, не сметь, забыть.
Чем вечные вопросы: быть или не быть,
чем быт, чем то, что выше всех искусств.
Чем то, что ты мне прошептал: «Не трусь»,
и то, что я молчал в ответ:
язык — мой Бог. Иного нет.