А. К

А он сидит в "прекрасном далеке",
туманном и промозглом Петербурге
и, предаваясь сладостной тоске,
себя не снаряжает в демиурги.
Он прожил долгий век — и лет лихих
вокруг себя друзей не обнаружив,
слагает вновь печальные стихи...
Воспоминанья, наподобье кружев,
вдруг обретают призрачный узор
из чьих-то судеб, дружб, любовей, жизней...
Но ни величье, слава иль позор
не будут упомянуты на тризне.
Ни взлётов, ни падений — в резюме
его судьбы мы не найдём зигзаги:
он не был сослан, не сидел в тюрьме,
жизнь пролетала с шелестом бумаги.
И полон книг уютный кабинет — 
как цитадель от всех напастей мира.
Настольной лампы льётся ровный свет,
и тишиной наполнена квартира.
Он не стремился к новым берегам,
хоть и теснили прежние границы.
Был равнодушен к славе и деньгам —
многоэтажку в северной столице
роскошным предпочёл особнякам
и прочей мишуре и дребедени.
В одном был убеждён наверняка:
что он Поэт. Хоть понимал — не гений.
Он ткал стихи, как ткёт усердный ткач,
прядильщица — узор из тонкой пряжи.
Из детской раздавался тихий плач,
а он писал, писал... Не для продажи,
но следуя велению души —
и видя в том своё предназначенье,
шептал себе: "Пиши, пиши, пиши...
Пусть длится век прекрасное мгновенье"