Меч как образ памяти, действия, судьбы, традиции

«Книга мечей. Холодное оружие сквозь тысячелетия» — труд Ричарда Ф. Бёртона (Richard F. Burton).
Меч как образ памяти, действия, судьбы, традиции

Перечитываю «Книгу меча» («The Book of the Sword») сэра Бёртона.
Завидую по-хорошему в очередной раз — есть на кого равняться.
В названиях всегда скрыта истинная суть книги… Так «The Book of the Sword», рассказ о рождении первоклинка, о дороге, где металл стал судьбой — превратился в русской версии в «Книгу мечей», словно речь идёт о сундуке с разрозненными клинками. Бёртон писал не о множестве клинков — он создавал генеалогию единого архетипа Меча, его первообраз, его рождение из металла и мифа. Переводчики, вольно или невольно, «рассыпали» то, что Бёртон тщательно собрал в единый образ, и потому название звучит уже не как формула, а как инвентарная запись. А жаль…
«Книга меча» — задумывалась как фундаментальное исследование холодного оружия, в котором автор рассказывает о реальной истории мечей как боевого средства и культурного символа. Бёртон планировал три тома, но успел издать лишь первый — о происхождении меча, его становлении как формы, о бронзовом и раннем железном периоде. Автор описывает не только материальную эволюцию — от бронзовых клинков до железных, как они появлялись и развивались; но и их «язык», и символику в разных культурах, связывая с эпосом, религией, социальной структурой и культурными кодами, показывая, что оружие было символом власти, чести и даже магии — той, что рождалась на перекрёстке мифа и клинка.
Это отнюдь не чёрствый академический труд, перегруженный сухими данными, совсем наоборот — она насыщена интереснейшими историческими фактами.
«Книга меча»… чудо из тех, что не читают — вкушают, словно вино из старинной амфоры, где каждая страница хранит не просто сведения, но и запах железа, дым кузницы, холодную, сверкающую синеву клинка. Её нельзя читать быстро: нужно останавливаться, почти как паломник, у каждой главы, слушать, как звенит слово «меч» в разных языках, как меняется звучание металла от пустыни до гор. И сам стиль Бёртона — этот густой, чуть вычурный, викторианский — словно ткань восточного ковра, где каждое слово плетёт свой орнамент и играет оттенками.
Пожалуй, надо сказать и пару слов о самом авторе.
Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон (19 марта 1821 года в Торки, Девон, Англия — 20 октября 1890 года, Триест, тогда Австро-Венгрия) — миф, монстр, дикарь по духу, романтик и реалист в одном лице, фигура редкостная, словно вырезанная из драгоценного камня, но с трещинами и тайнами в самом ядре. Писатель, путешественник, востоковед, шпион, переводчик, этнограф, фехтовальщик, мастер переодеваний и неумолимый искатель предельных человеческих опытов — он жил на грани империй, религий и моральных систем, не поддаваясь ни одной из них.
Он был чужим везде, но обладал даром — не только видеть, но и быть видимым в чужих мирах так, как того не умел никто из его современников. Его литературный стиль — часто резкий, изобилующий фактами, зарисовками, психосексуальными наблюдениями. Он не украшал и не смягчал — он раскрывал.
Бёртон широко известен как выдающийся полиглот: согласно большинству биографических источников, он свободно владел примерно 25–29 языками и диалектами, а при более широком учёте диалектов это число могло приближаться к 40. Такие оценки основаны на совокупности его путешествий, дипломатии и литературной работы, но прямого списка, подтверждённого собственноручно самим Бёртоном, нет.
Путешествовал… всю жизнь путешествовал — Индия, Аравия, Восточная Африка, Бразилия, Сирия, Италия, и далее.
Одним из самых дерзких его подвигов было тайное паломничество в Мекку, предпринятое под личиной мусульманина по имени Хаджи Абдулла (Haji Abdullah). За это могла последовать смерть — неверные не имели права входить в запретный город. Его путешествие в Мекку описано в книге Personal Narrative of a Pilgrimage to Al-Madinah and Meccah (1855–1856).
Бёртон был переводчиком опасных книг. Он перевёл «Тысяча и одна ночь», и, хотя первым переводчиком на английский был Эдвард Лейн, его перевод был полностью очищен для викторианской публики, с её морализаторством. Но Бёртон работал иначе: сверялся с манускриптами, учитывал переводы Лейна и других источников, и создавал собственный текст, полный смелых деталей, этнографической конкретики, магии и культурных нюансов Востока. Его издание стало первым по-настоящему «непристойным» и этнографически насыщенным, сохранившим дух и живость оригинала. Он добавлял примечания о скрытых аспектах сексуальной культуры, эвфемизмах, фетишах — и делал это научно, с холодной страстью этнографа. Он не сглаживал «острые углы» — он описывал Восток с его запахами, болью, эротикой, верой, без попытки оправдать Запад. Поэтому можно смело сказать, что Бёртон создал первое максимально полное, «необрезанное и непристойное» издание (17 томов!) — The Arabian Nights (Burton Edition).
Его перевод «Камасутры» (1883) был сделан тоже не напрямую с санскрита: он редактировал и дополнял перевод Форстера Арбетнота. Именно примечания и комментарии Бёртона сделали издания скандальными.
Бёртон — это откровение без покрова, без занавесок приличия, без оправданий перед публикой, великий человек своего времени, которого… забыли. Даже не столько забыли, сколько долго и умышленно «обходили», ибо он мешал колониальной мифологии, слишком хорошо знал тех, кого было выгодно считать «варварами», его правда была слишком остра, а свет — слишком беспощаден для своего времени. Он не укладывался в формат «великого английского джентльмена». Его фигура, окружённая слухами о тайных обществах, восточных учениях и прожитыми среди бедуинов годами, казалась викторианской публике слишком опасной, самостоятельной и неудобной, чтобы вписаться в колониальный канон.