Кассета с пометкой Тайга

В чехле запылённом, под клапаном старым,
Дядя берег свой бесценный трофей.
Снимал он застолья под звон под гитару,
И лица родных, и улыбки друзей.
Но я забирала ту камеру в чащу,
Где кедры смыкали над нами мосты,
Чтоб выловить в линзу не блеск проходящий,
А тихую святость лесной чистоты.

На ветке сучка, у подножья гиганта,
Застыл удивительный, кроткий сюжет:
В сиянии ярком, как брошь из демантоида,
Гусеница — салатовый, трепетный свет.
Я к кадру прильнула, боясь шевельнуться,
Ловя в объектив её медленный шаг, —
Хотела к бесшумной душе прикоснуться,
Что в тельце лимонном хранит патриарх.

Теперь на кассете — не праздничность буден,
А этот неоновый, маленький пульс.
Мы часто о главном в разгоне забудем,
Но я к этой плёнке не раз возвращусь.
Там дядя смеётся, там кедр в полнеба,
И в маленьком видоискателе — я,
Снимаю того, кто в сугроб или в небыть
Уносит секреты былого житья.
Примечание автора:
Это стихотворение выросло из одного яркого кадра моей памяти. В детстве у моего дяди была заветная видеокамера — вещь по тем временам статусная и почти магическая. Мы часто снимали на неё семейные праздники, шумные посиделки и отдых на природе. Но однажды, оказавшись в тишине тайги, я направила объектив не на людей, а на крошечную гусеницу ослепительно-салатового цвета, медленно делившую путь по коре векового кедра.
В тот момент через глазок камеры я впервые ощутила, насколько велик и самодостаточен этот микромир. Для меня этот сюжет стал символом истинного созерцания: пока мир вокруг шумит и празднует, в тени таёжного исполина вершится своя, тихая и священная жизнь. Эта кассета с пометкой «Тайга» до сих пор хранится в моей душе как напоминание о том, что самые важные открытия случаются там, где мы замираем и просто наблюдаем.