Право проезда

Стоит автобус в пробке, задыхается, молчит,
водитель в лобовое смотрит, нервно крутит, тычет, кнопку жмёт, стучит,
а мимо, по свободной, только личный транспорт мчит,
и кто-то в кабинете этот сценарий запроектил, затвердил:

«Нельзя забрать полосу, нельзя, там пять рядов, всего пять,
малюсенькая улица, а тыщи личных — им стоять?
Да вы что, им ехать надо, город должен жить, дышать,
а ваш автобус пусть потерпит, пусть постоит, подождёт опять».

Им пункт закона тычь — они в ответ: «Ну как же так,
ведь если мы автобусу дадим приоритет, то будет мрак,
автомобилист потерпит ущерб, и это не пустяк,
мы город строим для машин, для нас, для них, а не для этих, как

их там, для пассажиров, для людей без личных средств».
Вчера в Курске мастера-плана, разработчики, без спецэффектов и без сцен,
на вопрос о выделенке отвечали: «Ни за что, нет перемен,
мы только там их строим, где дефицита нет, где плен

не наступает для водителей, где личный ряд свободен и широк».
И я смотрю на них, и мысль сверлит, как тот сверло, как ток:
вы что, не понимаете, зачем вообще выделенный езды поток?
Он там и нужен, где исчерпан весь ресурс, где каждый вздох

пропускной способности — на грани, где стоять — норма,
где автобус мог бы ехать, где его одна спина, одна спина черна,
а в нём — сто человек, сто душ, сто жизней, семена,
и им стоять, пока машина, где один, стоит, бледна

от злости, но зато без ущерба, без потерь, без обид.
Я думал, эту истину и школьник за порогом говорит:
что выделенка там нужна, где пробка, где трафик горит,
чтоб провозная способность росла, чтоб город не был сыт

одним лишь личным интересом, чтоб автобус мог лететь.
Но кто-то в конторе чертит, и не хочет он хотеть,
и вместо логики — отговорки, вместо дела — сеть,
и вместо правды — «мы не можем личным ущербеть».

А город задыхается в пробках, автобусы стоят,
и кто-то в этом мастер-плане расписал весь этот ад,
как норму, как судьбу, как неизбежность, как закат,
и даже дети б поняли, да дети не сидят

в тех креслах, где решают, чей приоритет важней,
где вместо «человек» — «автомобиль», где сто рублей
важнее ста жизней, где вместо «вместе» — «поскорей
проехать мимо, обогнать, оставить тех, кто без дверей,

без личных колёс, без руля, без права на маршрут».
А в Курске выделенки не будет, и ей не дадут
родиться, потому что личный ряд — священный труд,
и даже если встанет всё, автобусы помрут,

зато водитель скажет: «Я проехал, я успел,
я не стоял, я не страдал, я не хотел,
чтоб кто-то ехал впереди». И это — их удел,
их логика, их план, их город, их предел.

А дождик льёт, и тот автобус, что стоит в пробке, мокнет, ждёт,
и сто человек внутри глядят, как время мимо, как ползёт,
и кто-то из них думает: а может, зря народ
не вышел на полосу, не лёг, не перекрыл проход,

не закричал, что город — для людей, а не для ста колёс?
Но кто-то в конторе чертил, и вот — ответ, вопрос
закрыт, решён, подписан, скреплён, и нет папирос,
чтоб выкурить ту глупость, что в графе «приоритет» — до слёз

пустая, как та улица, где пять рядов машин,
и ни одной полосы для тех, кто без шин,
без личного комфорта, без стальных витрин,
а просто едет с работы, везёт детей в магазин,

домой, к врачу, к метро, к родным, к своим.
И двойная обида жжёт: за Глазго, за тех, за ним —
за нами, кто в автобусе стоит, кто нелюдим,
и видит, как машины мимо, и город стал чужим.

Но где-то в мире, может, есть места, где понимают: транспорт — кровь,
где выделенка — аксиома, где не спорят вновь и вновь,
где мэр не скажет: «Личный ряд превыше, это любовь»,
а просто строит, чтоб автобус бежал, чтоб струилась кровь

по венам улиц, чтоб не стоял, не задыхался, не ждал.
А у нас пока закон есть, но приоритет пропал,
и кто-то в мастер-плане Курска начертал, и записал:
«Ущерба личным — ни-ни, пусть автобус встал,

пусть стоят сто человек, зато один — доволен, сыт,
зато не пострадает, зато не будет бит
обидой за потраченный момент». И город спит,
и только дождь по крышам автобусным стучит, стучит, стучит.