VII. Смерть поэта

Подъезд. Тишина. Лифт не едет.
Пахнет спиртом и старой бедой.
Я стою на площадке. Я не последний,
Но последний, кто будет собой.

Кнопка жмётся, но свет не зажёгся.
Двери заперты. Сверху — этаж.
Я иду по ступеням. Я не берёгся.
Я давно уже понял: это мираж.

В лифте темно. Я вхожу. Он не едет.
Я стою между панелью и стеной.
Здесь пахнет мной. Здесь пахнет всеми,
Кто был до меня. Кто будет за мной.

Перед глазами — шкала Апгар, семь — восемь,
И мамин шёпот: «Родись. Я молюсь».
И школьный класс, где смеялись, и осень,
Где я впервые напился, и грусть.

«Мне шесть лет. Я реву. Я не хочу в садик».
В крови обмокаю перчатки — и несу стакан.
Ангел из детства шептал: «Там, за чертой, не бьют, не гладят,
Там всё — любовь. Там всё — туман».

Мы пили портвейн в подворотне. Ты плакала.
Я целовал. А потом — притон, гной, шприц.
Я сказал: «Разберись». Я не знал, что ты значишь
Для меня. Для того, кто сейчас — вниз.

Ты билась, как птица, о стекло моих вен.
Ты ушла одна. Без меня. Без ребёнка.
Я остался тогда. Я остался теперь.
И теперь ты — та самая нежная плёнка.

А ещё мне когда-то сказал один друг
(Или враг? Я уже не пойму):
«Борис Рыжий — последний, кто смог —
Повесился, чтобы момент сохранить, а не потому, что трус».
И добавил: «Один француз задачу не мог решить,
А Боря в ответ Камю: смерть не стоит того, чтоб жить».(1)

Я тогда усмехнулся: француз — это я.
Камю — это я. И задача — моя.
Не решить. Не сдаться. Не выйти из лифта.
Только тьма, только щель, только вера, что кто-то

Наверху меня всё же прочтёт.
Что внизу — не провал, а полёт.
Что там, в тесноте, в темноте, в пустоте,
Я не просто исчезну — я буду в строфе.

Я люблю тебя, Господи. Помнишь? Я — тот,
Что писал на обоях, что дрался в подъезде.
Я — тот, кто кричал: «Запихните обратно!» в живот,
А теперь — я лечу. И мне нечего взвесить.

«Чёрный ангел» моей судьбы,
Ты давно уже здесь, в темноте.
Я не вижу тебя, но я слышу: «Плыви,
Плыви, Боря, плыви по пустоте».

Ты мне шепчешь, что время ушло,
Что пора, что лифт — это трон.
Я в ответ: «Мне не больно, не зло,
Я давно уже невесом».

Я всех любил. Без дураков.
Эту строчку оставлю на стенке.
Маме, сыну, тебе, дураков
Не искал. Сам был дураком в этой пленке.

Сын приходит по выходным. Я врал: «Всё путём».
Мать простила? Не знаю. Она не сказала.
Я всех любил. И уйду —
Не в казённом белье, а в начале финала.

Лифт дёрнулся. Свет погас. Тишина.
Где-то сверху — этаж, где не больно.
Я захлопнул дверь. Я иду. Я — без дна.
Всё будет хорошо. И довольно.

Я лечу. Я лечу. Я лечу уже.
Я не вру. Я не лгу. Я не лгу.
Только строчка на стенке: «Я всех любил. Без дураков».(2)
И ангел молчит. И лифт — на снегу.


1. Федорович А.И. (Pyrokinesis) — «Притча во языцех»
2. Предсмертная записка Бориса Рыжего