Тех рук, что касались

Тех рук, что касались щеки,
тех рук, что искали в ночи
не клавиш, не струн, не строки —
а пульс, что давно не стучит

в петле, на запястье, в виске,
где что-то рассыпал апрель,
тех рук, что упали в тоске,
как ключ опоздавших в отель.

Они приходили ко мне
сквозь дождь, сквозь пальто и года,
и я выходил к той стене,
где руки слились в два гнезда,

где пальцы легли в пять дорог,
ладони — как те два листа,
и каждый здесь был одинок,
и каждый искал здесь Христа

в другом, и в чужом, и в пустом,
в вине, в молоке и во лбу,
где руки горели крестом,
где руки сплетались в судьбу.

А дама стоит у окна,
и руки её, словно снег,
и в них угасала война,
и в них начинался наш век

другой, где всё ясно без слов,
где руки всё сами споют,
где вместо гвоздики — любовь,
и где убивает уют.

Она подносила ко рту
мои — обожжённые — пять,
и я уходил в темноту,
чтоб снова прийти и обнять

не тело, не кровь и не плоть,
а пальцы, что держат мой пульс,
и хочется так расколоть
те руки об слово "клянусь".

А после — свеча или плач,
и руки открыты, как нож,
и кто-то кричит: "Ты не прячь,
и правду не сменишь на ложь!"

И дама уходит, как ночь,
и руки пошли ей вослед,
и я не могу им помочь,
и мне не открылся в них свет,

но руки всё помнят её,
горят на груди и плечах,
и это уже не жильё,
но это измученный страх:

что руки давно не одни,
что руки, к тому же, ничьи,
что в эти же самые дни
распяли её — помолчи!

не Бога, не плоть и не стих,
а ту, что держала стон плат,
и руки несли за двоих
свой тихий и горький уклад.

Я пальцами бью по окну,
где дама стоит, как вода,
я руки кладу на луну,
а руки — как те два стыда:

один был за то, что не спас,
второй был за то, что не жил,
и только в последний мой час
в единое всё же сложил

на тот умирающий круг,
на тот неиспорченный глаз,
где слышится только вокруг —
что руки уходят без нас.