отголоски голоса Сергей Есенин тоска по матери,

Она не ответила.

Только берёзы — эти белые свидетели детства — застонали тихо, как будто знали больше, чем позволено живым.
И стало ясно: писать больше некому. Ждать — тоже.
Избушка ослепла без неё.
Окна — пустые глаза.
А ведь там когда-то жили рассветы… не просто приходили — жили, садились рядом, как родные.

Он помнил.
Как смех рассыпался по полу, как солнечные лучи путались в её волосах, как слово «дом» было тёплым, а не гулким.
Теперь — только эхо. И то чужое.
«Ты жива ещё, моя старушка…» — шепчет он в никуда,
и сам пугается этой пустоты, которая отвечает вместо неё.
Вина приходит позже.
Она всегда приходит позже — когда уже некому простить.

Он не писал.
Он жил — как будто времени бесконечно много.
Как будто мать — вечна.
А теперь — ни письма, ни голоса, ни руки, к которой можно было бы прильнуть и стать снова маленьким.
Даже внук не скажет: «бабушка» — и это почему-то больнее всего.
Он устал.

Не телом — душой.
Душа износилась, как старая рубаха, и уже не держит тепло.
Иногда ему кажется, что легче солгать себе.
Сказать: «всё не так уж важно»,
«всё проходит»,
«всё можно забыть».
Но ночью слова возвращаются.
И каждое — как упрёк.

«Мне осталась одна забава…» — усмехается он,
но даже смех не выдерживает и ломается.
Кабаки, драки, дороги — всё это не жизнь, а попытка не чувствовать.
Только сердце не подчиняется.
Оно упрямо — оно помнит.
И вдруг — она.

«Шаганэ, ты моя, Шаганэ…»
Как будто свет прорезал эту мутную, тяжёлую воду существования.
Он падает — не перед ней, а перед всеми, кого обидел,
перед каждой женщиной, в которой искал спасение и находил лишь отражение своей пустоты.

Просит прощения.
Поздно. Всегда поздно.
Снег ложится тихо.
Мир становится проще: белое — значит холод,
тишина — значит правда.
«Нивы сжаты, рощи голы…» — и в этих словах больше дома, чем во всех его скитаниях.
Россия не отпускает.

Она в крови — тяжёлой, густой,
в каждом вдохе, в каждом слове, которое он пытается записать, чтобы хоть как-то зашить свою разорванную душу.
Он не горд
Но он — её.
И, может быть, именно поэтому всё ещё пишет.
Потому что пока есть слово — есть шанс не исчезнуть окончательно.
И где-то между строк,
между болью и памятью,
между матерью и снегом —
рождается тихая, почти невозможная надежда:

что любовь — всё-таки была.
И значит — не всё потеряно.


-