Чёрный человек

"Чёрный человек"



Друг мой, недруг мой, брат мой, палач мой, судья мой, свидетель,
Я болен. Я очень и очень болен, поверь.
Сам не знаю, откуда взялась эта лютая, дикая, жгучая, вечная сеть,
Что опутала душу, как зверя, попавшего в западню, и теперь

Я не вижу ни света, ни тьмы, ни границ, ни начал,
Ни надежды, ни веры, ни даже проклятого дна.
То ли ветер в степи надо мною, как ворон, кричал,
То ли водка, проклятая, чёрная, липкая, как слюна,

Разъедает мне мозг, разъедает мне сердце, разъедает мне плоть,
Разъедает всё то, что когда-то я звал «я», «моё», «жизнь», «душа».
Голова моя — старый, разбитый, забытый всеми камод,
В котором ветер гудит, и ночует тоска, и шуршит, чуть дыша,

Вороша мои мысли, как нищий — обрывки в помойном ведре.
Язык мой — наждак, что дерёт гортань, когда я молчу,
И особенно больно, когда я кричу на заре,
И особенно страшно, когда я кричать не хочу,

А хочу только лечь, и забыться, и сгнить, и истлеть,
И не слышать, как маятник бьётся в груди, как хлыстом,
И не видеть, как в зеркале кто-то чужой, словно плеть,
Извивается, корчится, плачет, зовёт меня в дом,

Где нет стен, где нет окон, где нет ни дверей, ни угла,
Где один только холод, один только мрак, один только я,
И ещё этот гость, этот страшный, безликий, бездушный, безглазый, без рта,
Без всего, что обычно зовётся «лицом», «человек», «бытие».

Чёрный человек.
Чёрный. Чёрный. Чёрный, как уголь, как сажа, как ночь без луны.
Он в цилиндре, представьте, в плаще, что до пят, и в плаще том — вся грязь,
Вся та грязь, что я в жизни собрал, все падения, все мои сны,
Все падения в пропасть, где даже не плачут, а только, крестясь,

Отворачиваются и уходят, и плюют на ходу,
На того, кто остался, на то, что осталось от тех,
Кто когда-то мечтал о любви, о тепле, о гнезде, о саде,
Где бы вишни цвели и звучал беззаботный, беспечный, пустой, детский смех.

Вместо глаз у него — два провала. Две чёрных, бездонных, немых пустоты.
Из них тянет сыростью, тленьем, болотной, гнилою водой,
И такой безнадёгой, что если заглянешь — уже никогда не уйдёшь, не уйдёшь от черты,
Не вернёшься обратно, не станешь опять молодым, неживым.

Нежилой, как тот дом, где я вырос, где стены в крови и в слезах,
Где иней на стенах, где чай замерзает в стакане, где крик —
Это просто обычный, привычный, единственный звук, только страх
Заменяет дыхание, только страх заменяет язык,

Только страх говорит вместо слов, только страх шевелится в груди,
Только страх, только страх, только страх, только страх, только страх, только страх,
И ни слова любви, ни глотка теплоты впереди,
Только он, Чёрный человек, на постели моей, на моих же костях.

Он садится. Он смотрит. Он молчит. Но молчанье его тяжелей,
Чем любой приговор, чем любой, самый страшный, бесчеловечный вердикт.
В этом молчании — всё: все мои преступленья, все паденья, все звери, всё зло,
Все обиды, все боли, всё то, чем я жил, чем я не был, чем стал, чем проник

В этот мир, где никто не просил, чтоб я жил, чтоб я ползал, чтоб я умирал,
Где никто не просил, чтоб я верил, чтоб я отдавал, чтоб любил,
Где никто не просил, чтоб я камень на стройке таскал,
Где никто не просил, чтоб я кровь свою пил, чтоб я жил, чтоб я жил, чтоб я жил.

И тогда он заводит шарманку. Он начинает. Он шепчет. Поёт.
И от шёпота этого стынут не только слова — стынет мозг, стынет кровь, стынет плоть.
Этот шёпот — как нож, как отрава, как ржавый, кривой, застарелый начёт,
Как петля, что уже затянулась и давит, и давит, и давит, и надо вздохнуть,

Но нельзя, потому что последний твой вдох будет вечностью, будет концом,
Будет тем, что нельзя отменить, разорвать, пережить, переждать, пережить,
Потому что за ним — только он, Чёрный человек, только он,
И ему одному решать, где тебе быть, с кем тебе быть, как тебе быть.

«Слушай, слушай, — шипит он, гнусавя, как старый, разбитый монах,
Что читает псалтырь над покойником, пьяный в стельку и в дым. —
Ты всю жизнь простоял на коленях, с мольбой на губах,
Ты всю жизнь утирался чужим, ты всю жизнь был чужим и босым,

Ты всю жизнь собирал осколки чужого стекла,
Ты всю жизнь примерял чужую судьбу, чужую тоску, чужую вину,
Ты всю жизнь продавал себя дёшево, в слякоть, в грязь, в зеркала,
Ты всю жизнь притворялся, что веришь, Что ждёшь, что в плену

У какой-то мечты, у какой-то надежды, у чьих-то прекрасных речей,
У какой-то любви, что тебя никогда, никогда не найдёт,
Потому что любовь, — говорит он, смеясь, и смех его — звон кирпичей,
Падающих с высоты на асфальт, разбивающих всё, что живёт, —

Потому что любовь, мой любезный, мой жалкий, ничтожный, смешной графоман,
Это только для тех, кто не знает, как пахнет боль изнутри.
Это только для тех, у кого вместо сердца — пустой барабан,
У кого вместо печени — лёд, у кого вместо совести — три

Копейки за пачку дешёвых, замызганных, лживых, истёртых до дыр идей,
За которые ты продавал себя тем, кто плевал тебе в душу и в след,
Тем, кто бил тебя по лицу и смеялся: «Убейся, убейся скорей,
Ты нам надоел, ты — заноза, ты — грязь, ты — ничто, тебя нет».

Ты поэт? Ты — писатель? Ты — голос? Ты — совесть? Ты — свет?
Ты — пустое, продавленное, засаленное, вонючее место в углу.
Ты — та самая тряпка, которой вытирают паркет,
Ты — та самая муха, что бьётся о лампу, но только во мгле, не в тепле, не в стекле, а в полу,

В том полу, где доски прогнили и пахнут могилой и мхом,
Где скребутся крысы и шепчутся тени, и пляшет твоя же тоска.
Ты хотел красоты? Получай. Вот она. Вот в этом стихе, вот в этом стихе, вот в этом, глухом,
Безнадёжном, пустом, бесталанном, никчёмном, пустом, как доска,

На которой распяли Христа, а потом распинали тебя,
А потом распинают других, а потом распинают себя,
Потому что нет выше искусства, чем вечно, бессмысленно, зло, не любя,
Уничтожать всё живое, всё то, что растёт и, растя, не губя,

Не губя никого, кроме собственной, жалкой, гниющей, разорванной в клочья души,
Кроме собственной, жалкой, гниющей, никчёмной, ничтожной, смешной,
Никому не нужной, пустой, омерзительной, страшной, чужой,
Не своей, не моей, не твоей, ничьей, ничьей, ничьей.

Ты помнишь, как ты выходил на мороз, а внутри — ни огня,
Ни тепла, ни надежды, ни веры, ни даже желания жить?
Ты помнишь, как ты смотрел в потолок, а оттуда, дразня,
На тебя пялилась вечность и тихо, слюняво, гнусно, гнило говорила: «Забудь.

Забудь, что ты был. Забудь, что ты есть. Забудь, что ты будешь. Забудь.
Ты — ошибка. Ты — сбой. Ты — случайность. Ты — сломанный, ржавый, ничтожный болт
В механизме, который давно уже сломан и ржав, и кому-нибудь будь
Ты хоть раз бы нужней, чем никчёмный, пустой, омерзительный, дряблый, гнилой компост».

Я молчу. Я не двигаюсь. Я не дышу. Я сжимаюсь в комок.
Я — ничто. Я согласен. Я знаю. Я — грязь.  Я — никто.
Я всю жизнь это знал, я всю жизнь это нёс, я всю жизнь это нёс, я не мог,
Я не мог не нести это бремя, я не мог не нести этот груз, это платье, пальто,

Этот плащ, что висит на востоке, пробитый дождями, прожжённый огнём,
Пробито;й сединой, пробито;й пустотой, пробито;й темнотой,
Пробито;й на груди, прямо там, где должно было биться, стучать, жить теплом,
А теперь только дыра, только дыра, только дыра, только дыра, и за той

Пустотой — ничего. Только он. Только он. Чёрный человек. Только он.
Он встаёт. Он подходит к зеркалу. Он поправляет свой галстук, свой фрак.
Он глядит на себя. Он глядит на меня. Он — мой сон.
Он — моя бессонница. Он — мой последний, единственный враг

И единственный друг. Потому что никто, кроме нас, в этой комнате быть не хотел,
Потому что никто, кроме нас, этой ночи не ждал, не желал, не просил.
Я смотрю на него. Я смотрю и хочу, чтоб скорей улетел,
Чтоб исчез, чтоб растаял, чтоб сгинул, чтоб сдох, чтоб его раздавило, как ил,

Как слепого слепым, как слепого слепым, как слепого слепым.
Но он смотрит на меня из зеркала. Из зеркала — он.
Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я. Он, не я.
И уже не понять, кто из нас, кто из нас, кто из нас обречён,

Кто из нас здесь живой, кто из нас здесь мертвец, кто из нас здесь никто,
Кто из нас здесь ничто, кто из нас здесь стена, кто из нас здесь дыра,
Кто из нас этот чёрный, проклятый, пустой, ледяной, гробовой,
Безнадёжный, как я, как и я, как и я, как и я, как и я, как и я, как вчера.

«Ты не выйдешь, — он шепчет, — не выйдешь. Я — выход. Я — вход.
Я — твой вечный, единственный, страшный, безвыходный, чёрный, немой,
Я — твой крик, твоя боль, твоя жизнь, твоя смерть, твой восход
И закат. Я — всё то, что ты ищешь, но только не там, не с тобой,

Не во мне, а в себе. Ты ищешь меня в себе, ты ищешь себя во мне,
Ты запутался, брат, ты запутался в этих зеркалах, ты пропал,
Ты исчез, ты истлел, ты сгорел, ты истлел, ты сгорел, ты в огне,
Ты в огне, ты в огне, ты в огне, только я не огонь, я — оскал,

Я — усмешка, я — издёвка, я — плевок, я — насмешка, я — гнёт,
Я — всё то, что ты сам о себе говорил по ночам в темноте,
Я — всё то, что ты сам о себе написал, но сжёг, не продул,
Не продлил, не продлил, не продлил, не продлил, не продлил, не продлил в пустоте».

Я вскакиваю. Я бегу к зеркалу. Я бью кулаком в стекло.
Я хочу разорвать его, хочу разорвать эту харю, хочу разорвать эту плоть,
Эту чёрную, липкую, мёрзлую, грязную, гнусную, страшную, злую,
Как само зло, как само зло, как само зло, как само зло, как сам Господь,

Если б он был, если б он был, если б он был, если б он был, если б он был,
То давно бы убил эту тварь, эту пакость, эту накипь, эту гниль,
Эту слизь, что ползёт из меня, что живёт во мне, что меня раздавил,
Что меня распяла, что меня сожрала, что меня превратила в ковыль,

В сухую, пустую, никчёмную, мёртвую, жёлтую, серую пыль,
В песок, что течёт сквозь пальцы, сквозь время, сквозь ночь, сквозь года,
В ничто, что зовётся «поэт», в ничто,
В ничто, что зовётся «нельзя»,
В ничто, что зовётся «душа», в ничто, что зовётся «беда»,

В ничто, что зовётся «судьба», в ничто, что зовётся «нигде»,
В ничто, что зовётся «никто», в ничто, что зовётся «ни с кем»,
В ничто, что зовётся «ничем», в ничто, что зовётся «ни в чём»,
В ничто, что зовётся «нигде», в ничто, что зовётся «ничем».

Зеркало разбивается вдребезги. Осколки летят.
Я стою. Я смотрю на осколки. В каждом осколке — лицо.
Но лицо это — не моё. Это чужое лицо. Это взгляд
Той же самой пустой, той же самой слепой, той же самой, как сено, косой,

Той же самой, как ночь, той же самой, как смерть, той же самой, как лёд,
Той же самой, как он, Чёрный человек, Чёрный человек, Чёрный человек.
Я смотрю на осколки. Я смотрю и не вижу себя.
Я ищу себя в этих осколках, я ищу, я ищу, я ищу, я ищу, я ищу, я ищу, я ищу,

Но меня — нет. Ни в одном. Ни в одном. Ни в одном. Ни в одном. Ни в одном.
Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он. Только он.
Только чёрный, проклятый, безликий, немой, безымянный, как я,
Как и я, как и я, как и я, как и я, как и я, как и я, как и я, как и я,

Как и я — пустота. Как и я — темнота. Как и я — тишина.
За окном — рассвет. Серый, бледный, как смерть, как мертвец, как мертвец.
Я один. Я сижу на полу. Я сжимаю осколок стекла.
Я смотрю на себя в осколке. В осколке — не я. В осколке — конец.

В осколке — начало конца. В осколке — вся жизнь. В осколке — весь я,
Только весь я — не я. Только весь я — не я. Только весь я — не я.
Только весь я — он. Только весь я — он. Только весь я — он.
Только весь я — чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный. Чёрный человек.

И никто не придёт. Никогда не придёт. Никогда.
Потому что никто не придёт туда, где никого уже нет.
Где ни стен, ни дверей, ни окон, ни надежд, ни следа,
Где один только он, Чёрный человек, Чёрный человек, Чёрный человек,

И — я.
Но я — это он.
И он — это я.
И мы — это вечность.
И вечность — это ночь.
И ночь — это мы.
И мы — это боль.
И боль — это всё.
И всё — это ничто.
И ничто — это я.
И я — это он.
И он — это смерть.
И смерть — это свет.
И свет — это тьма.
И тьма — это жизнь.
И жизнь — это бред.
И бред — это стих.
И стих — это крик.
И крик — это стон.
И стон — это я.
И я — это он.
И он — это я.
И мы — это вечность.
И вечность — это ночь.
И ночь — это мы.