Носить в себе ужас

В одной верхней комнате над портовой улицей жил человек по имени Левен. Комната была низкая, летом в ней было жарко, зимой в щели между ставнями задувал холодный ветер, а по утрам, когда внизу открывали лавки, всё его жильё начинало медленно наполняться звуками чужого труда: скрипели телеги, ругались носильщики, звенели бутылки, кто-то смеялся над пустяком так уверенно, как смеются только те, кто ещё не догадался, что день уже взял с них невидимую дань. Левен не был ни болен в обычном смысле, ни здоров. Он пребывал в состоянии гораздо более опасном, чем жар или кашель: однажды он утратил согласие с самим фактом, что ему приходится быть здесь, в этом теле, в этом времени, в этом непрерывном принуждении дышать, выбирать, переносить, ждать.
Прежде он странствовал. Он видел монастыри на склонах, где звучал колокольный звон; видел в степях людей, которые молились, не надеясь ни на какую награду, просто чтобы не дать сердцу загрубеть; жил среди торговцев, знавших цену любой вещи; однажды провёл целую осень в доме старого врача, читавшего индийские сутры с тем же вниманием, с каким он слушал хрипы умирающих. Из всех своих дорог Левен вынес один мучительный навык: он научился распознавать в любом человеческом движении не цель, а жажду. Кто женится — жаждет. Кто строит дом — жаждет. Кто идёт на исповедь — жаждет. Кто проклинает жизнь — всё равно жаждет, только уже не блага, а избавления. И чем пристальнее он всматривался в людей, тем яснее понимал: человек не столько живёт, сколько тянется. Рука его протянута прежде, чем он осознает, чего именно хочет.
Эта догадка сперва опьянила его. Ему показалось, что он коснулся тайного механизма мира. Потом она стала для него ядом. Если всякая жизнь есть тяга, если всякое движение отмечено нехваткой, значит, даже радость не невинна: она только краткий отпуск страдания, которому позволили переменить одежду. Он пытался возражать себе, вспоминая море на рассвете, детский смех, запах хлеба, лица спящих женщин, но и тут его настигала та же мысль: всё это держится на голоде, всё вырастает из нехватки, всё куплено тревогой. Наслаждение перестало казаться ему даром; оно стало представляться ему распиской, выданной на имя будущей утраты.
В те месяцы он почти не выходил. Хозяин дома, вдовец с лиловыми веками, приносил ему еду и спрашивал, не позвать ли доктора. Левен отвечал, что доктор здесь бессилен: у него разлад не с телом, а с присутствием. Впрочем, и это было не совсем верно. Тело тоже восставало. Пища казалась безвкусной; вино делалось кислым; пальцы теряли доверие к вещам. Он заметил странность: пока человек чувствует себя бодрым, он редко замечает, что имеет руки, колени, рёбра, веки. Он просто живёт сквозь них, как сквозь привычный порядок улиц. Но стоит внутреннему согласию поколебаться, и тело начинает выходить из повиновения не потому, что разрушено, а потому, что слишком навязчиво напоминает о себе. Тогда даже походка становится размышлением, а вдох — событием, которое нельзя предать забвению.
Однажды вечером к нему поднялся Самуил, старый товарищ по университету, теперь преподаватель риторики, человек немалого ума и приветливых манер. Он увидел Левена у окна и сказал без обычной вежливости:
— У тебя лицо человека, который слишком долго смотрел в собственную бездну и теперь обижен, что она не ответила.
Левен усмехнулся.
— А если ответила?
— Тогда ещё хуже, — сказал Самуил. — Потому что большинство людей гибнет либо от глухоты мира, либо от доверчивости к нему. Ты, как я вижу, успел вкусить и то и другое.
Они выпили по чашке густого кофе, и между ними завязался тот разговор, который бывает лишь между людьми, не желающими утешать друг друга. Самуил утверждал, что Левен совершил обычную ошибку умных страдальцев: придал своему недомоганию космический ранг. Что тело просто изнурено, нервы расстроены, одиночество развратило мысль, а мысль, в свою очередь, придала усталости вид откровения. Левен возразил, что именно в такие периоды человек впервые понимает цену бодрости: здоровье вовсе не истина, а удачная поверхность, на которой жизнь скрывает от нас свою цену. Пока силы при нас, мы расточительны, великодушны, открыты, мы строим планы, осуждаем слабых, влюбляемся в города и идеи. Но всё это, возможно, лишь потому, что кровь ещё несёт нас, как сильная река. Стоит течению замедлиться — и вместе с ним увядают великодушие, вера, широта, вкус к будущему. Остаётся не философия, а голый вопрос: почему я вообще должен продолжать?
Самуил не возмутился. Он подошёл к окну, распахнул створку, и в комнату влетели крики с пристани, звон цепей, запах рыбы.
— Вот именно поэтому, — сказал он. — Не из-за смысла. Не из-за награды. Не из-за великой цели. А потому что ты уже вовлечён. Ты не наблюдатель, Левен. Твоё тело давно заключило договор с миром без твоего согласия: глаза жаждут света, кожа воспринимает жару и холод, ноги сами знают дорогу даже тогда, когда разум объявляет её бессмысленной. Ты хочешь судить жизнь, стоя вне её, но тебе негде стоять вне её. Даже твоё отвращение — тоже форма участия.
Эти слова задели Левена. Не потому, что они были новы, а потому, что в них заключалось нечто унизительное: невозможность окончательного выхода. Он хотел или спасения, или полного разрыва; вместо этого ему предлагали признать, что человек связан с миром не убеждениями, а плотью. Что сознание может объявить забастовку, а ладони всё равно будут искать тепла кружки с чаем. Что даже тоска нуждается в позвоночнике.
Самуил ушёл поздно. Ночью Левен не спал. Ему казалось, что глухо вздрагивал пол от проезжавшей телеги, что где-то хлопала дверь, что слышались шаги запоздалой женщины, что из трактира доносилась песня с таким надрывом, будто там оплакивали не любовь, а саму способность ещё чего-нибудь желать. И тогда к нему пришло не облегчение, а иное чувство, более суровое: он понял, что ужас не всегда связан с гибелью. Бывает ужас перед возможностью жить дальше. Не перед концом, а перед продолжением. Не перед ножом, а перед утром. Смерть, когда о ней думают отвлечённо, кажется даже строгой и стройной. Куда невыносимее другое: мысль, что завтра нужно будет снова есть, разговаривать, двигаться, переносить взгляды, собирать себя из рассыпанных побуждений и вновь входить в день, как каторжник входит в шахту.
Наутро он всё же вышел. Сам не зная зачем, он добрёл до городского сада, где на скамье под каштанами сидела женщина в сером платье и кормила хлебными крошками птиц. Он сразу узнал её, хотя не видел много лет. Это была Иара, дочь того самого врача, у которого он когда-то прожил осень. В юности она казалась ему созданием слишком ясным для его беспокойного ума; теперь в её лице появилось то, что приходит не от красоты, а от перенесённого. Она посмотрела на него спокойно, будто их последняя встреча случилась вчера.
— Отец умер зимой, — сказала она после приветствия. — Перед самой смертью он повторял странную вещь: человек страдает не оттого, что смертен, а оттого, что слишком поздно замечает, как глубоко врос в каждую минуту.
Они долго гуляли по аллеям. Иара рассказывала, как ухаживала за отцом в последние месяцы, как он стыдился собственной слабости и в то же время впервые в жизни смотрел на ложку, одеяло, кувшин с водой с какой-то почти детской серьёзностью, словно все предметы, отслужив столько лет, вдруг вступили с ним в последнее товарищество. Она говорила без жалобы, и эта безжалобная мягкость действовала на Левена сильнее, чем любые доводы Самуила.
— Он говорил ещё вот что, — продолжала она. — Молодые думают, что сила — это наступление. Старики знают: сила часто в другом, в способности выдержать присутствие того, что нельзя ни исправить, ни отменить. Но это не смирение в церковном смысле. Скорее, трезвость плоти.
— А душа? — спросил Левен.
— Душа слишком любит громкие слова, — ответила Иара. — А вот ступня, которая нащупывает пол во время лихорадки, не обманывает.
Они сели у фонтана. Струйки воды падали в каменную чашу. Левен смотрел на руки Иары — чуть огрубевшие, с синими жилками у кисти — и вдруг понял, что в них больше метафизики, чем во всех его прежних исступлениях. Не в том смысле, что они давали ответ. Нет, они ничего не объясняли. Но в них было нечто более редкое: бесспорность существования. Не мысль о мире, а прикосновение к нему. Не система, а участие.
В следующие недели он начал выходить чаще. Он по-прежнему не исцелился и не примирился. Более того, ему временами казалось, что внутренний ужас стал чище, лишился случайных наслоений и теперь более открыто давит на грудь. Но вместе с тем изменилось его отношение к самому недугу. Раньше он видел в нём только угрозу гибели. Теперь стал подозревать, что иногда болезнь — это не крушение, а беспощадный учитель различий. Она отнимает лишнее, стаскивает с человека его механические слова, его заимствованную бодрость, его привычку жить на бегу. Она делает его слабее, но зато правдивее. Она не всегда возвышает; чаще унижает. И всё же именно в унижении иной раз обнаруживается то единственное, что ещё нельзя подделать.
Однажды вечером, уже в начале осени, Левен снова сидел у окна своей верхней комнаты. Внизу шёл дождь, редкий для этих мест, и булыжник на улице блестел так, словно город внезапно омолодили на несколько часов. Он вспомнил всё, что любил раньше презирать: горячий хлеб, мокрую мостовую, кашель соседа, звон посуды, спор рыбаков, собственную усталость после длинной дороги. И ему пришла в голову странная, почти недостойная большой мысли догадка: может быть, человек становится самим собой не тогда, когда достигает цельности, а тогда, когда уже не в силах прятаться от своих надломов, от своих неудач, от своей несовместимости с общим праздником жизни, но всё-таки продолжает сидеть у окна, слушать дождь и не отказывается от участия.
Это не было примирением. Скорее, договором без доверия. Мир по-прежнему казался ему местом чрезмерного принуждения, а рождение — событием, о котором следовало бы спрашивать согласия. Смерть не перестала быть его немой спутницей; напротив, он чувствовал её ближе, чем прежде, почти телесно, как чувствуют рядом присутствие того, кто не говорит, но уже занял место за столом. И всё же в тот вечер он не желал исчезновения. Ему было довольно, что дождь шёл, а в груди, рядом с усталостью и страхом, сохранялось ещё одно свойство, трудное для описания: не надежда, нет, слишком обманчивое слово, — а какая-то упрямая способность не отступать перед самим фактом существования, даже когда оно не обещает ничего, кроме нового дня.
И в этом, быть может, заключалась самая земная форма мужества: не побеждать ужас, не превращать его в песнь, не делать из него учение, а носить его в себе, как носят соль на губах после долгого морского ветра, — без гордости, без демонстративных жестов, без права на окончательный вывод.