***

СТИХОТВОРЕНИЕ, НАЧИНАЮЩЕЕСЯ В БЕРЛИНЕ, ЗАКАНЧИВАЮЩЕЕСЯ В БОСТОНЕ И ОБРАМЛЕННОЕ РИЛЬКЕ
Тиана Кларк

«Мой Бог темен / и подобен сети: сотня корней / безмолвно пьет».
Мой Бог — это тот самый миг, когда я впервые прибываю в Берлин. — Боже мой, я мечтала
оказаться здесь еще с пятого класса, с уроков фрау Корнелиус. О.
Она меня недолюбливала и часто отправляла к директору.
*Mein Gott* — это «мой Бог» по-немецки; даже в немецком языке Бог — мужского рода.
На следующий день после приезда в Берлин я подхватила тяжелую форму ковида. На третий день я воззвала
к Богу — из своего бесконечного бреда, сотканного из лихорадки, насморка и головной боли;
из-под этого постоянного пресса, сдавливавшего мою голову невыносимой болью из-за жуткой
заложенности... Я сказала: «Боже». Я сказала: — в темноте своей комнаты, совсем одна
в чужой стране. Я брела в каком-то галлюциногенном тумане — пот струился, стекая
по моей спине, — к аптеке неподалеку от Вильмерсдорфер-штрассе. Я воспользовалась
приложением-переводчиком, чтобы попросить лекарство. Я чувствовала себя такой беззащитной. Я боялась
произнести те крохи немецкого, что знала: *Bitte*. *Tsch;ss*. Чтобы говорить
на новом языке, нужна уверенность. Чтобы уехать — тоже нужна уверенность. Я впервые
в Европе. Мне 38 лет. Это — мое Черное тело за границей.
Друзья пишут мне, спрашивая, как мои дела. *Danke*. Спасибо.
И, Боже мой, дни расплываются, словно волны тошноты, и,
конечно же, я снова читаю Рильке. Снова в темноте; и когда
самолет приземлился в аэропорту Берлин-Бранденбург, я написала бывшему мужу:
«Я добралась до города своей мечты». Я написала ему, потому что он знал, как
сильно... Впрочем, неважно. Лишь позже я осознала, что покинула Америку
именно в тот день, который мог бы стать нашей десятой годовщиной. Но я добралась
до Берлина — потому что мы стали теми людьми, которыми нам и следовало стать,
лишь расставшись друг с другом. Рильке писал в одном из писем: «Увы, покинуть нас могут лишь те,
кем мы никогда не владели... Ибо даже самое мимолетное переживание
истинного обладания... отбрасывает нас обратно в самих себя с такой огромной
силой... и требует столь глубоко уединенного развития...» Он говорил
о смерти, но чем же является развод, как не смертью при жизни? Сам акт
ухода — необходимое условие для того, чтобы уйти. Да, это же очевидно. Но я говорю
не просто о смене места. Стихотворение зреет во тьме — так же, как
сознание и тело, оказавшиеся на краю бездны; я говорю о своего рода
«прибытии к себе» — о том, чтобы с любовью вернуть себя в живой архив собственной жизни,
взглянув на него с заботливой стороны. Я говорю о Божьей тьме как об особом
роде блага. Разве вы не видите? Сейчас я говорю о фрау Эллис —
моей учительнице немецкого языка в старших классах. Я ей тоже не нравилась. Однажды
на её уроке я наносила на губы гигиеническую помаду, и она отчитала меня, заявив: «Прилюдно
прихорашиваются только обезьяны!» Я никогда не забывала ни того момента,
ни её мнемонических приемов; сейчас они нахлынули на меня, словно темная, Божественная
река определенных артиклей, звучащая под аккомпанемент Пятой симфонии Бетховена — с её знаменитым
вступительным «мотивом судьбы» из четырех нот: короткая-короткая-короткая-длинная, как в «да-да-да-ДАМ»,
как в «der, die, das, die / den, die, das, die / dem, der, dem, den / des, der, des, derrrrrr!»
Я закончу там же, где и начала — снова словами Рильке, сказав, что я тоже «проживаю свою жизнь
в расширяющихся кругах, / что расходятся по всему миру».


Poem Beginning in Berlin, Ending in Boston, and Bookended by Rilke
Tiana Clark

“My God is dark / and like a web: a hundred roots / silently drinking.”
 
My God is the first time I arrive in Berlin—My God, I’ve wanted
to be here since I was in fifth grade in Frau Cornelius’ class. Oh,
my God, she did not like me and often sent me to the principal’s office.
Mein Gott is German for “my God,” even in German, God is masculine.
The day after I arrived in Berlin, I got a nasty case of Covid. I cried out
to God on day three out of my endless fever-snot-headache-riddled dream,
out of the constant vise extracting my head with hurt from all the thick
congestion—I said, God. I said, God, in the darkness of my room alone
in a new country. I walked in a trippy haze with sweat beading and dripping
down my back to the apothecary off Wilmersdorfer Stra;e. I used my
translation app to ask for medicine. I felt so vulnerable. I was afraid
to speak the little German I knew: Bitte. Tsch;ss. It takes confidence
to speak a new language. It takes confidence to leave. This is my first
time in Europe. I am 38 years old. This is my Black body abroad.
My friends are texting me to see how I’m doing. Danke. Thanks.
And my God, the days are blurring like nauseous waves, and,
of course, I’m reading Rilke again. In the darkness again, and when
the plane landed at Berlin Brandenburg airport I texted my ex-husband
that I made it to my dream city. I texted him because he knew how
much … Never mind. I didn’t realize until later that I left America
on what would have been our ten-year anniversary. But I made it
to Berlin, because we became the people we needed to be after we left
each other. Rilke wrote in a letter, “Alas, only those can go away from us
whom we never possessed . . . For already the most fleeting experience
of true possession . . . flings us back into ourselves with such enormous
force . . . and demands such extremely solitary development. . . .” He was
referencing death, but what is divorce, if not a living death? The act of
leaving is a necessary condition for departure. Yes, duh. But I’m not just
talking about a place. The poem ferments in darkness, and so does
the mind and the body on the brink—I’m talking about a kind of self-
arrival—loving myself back into the living archive of my own life
with a caring POV. I’m talking about the darkness of God as a type
of goodness. Don’t you see? I’m talking about Frau Ellis now,
my high school German teacher. She also did not like me. Once, I was
putting ChapStick on in her class, and she scolded me, saying, “Only
monkeys groom themselves in public!” I’ve never forgotten that moment
nor her mnemonic devices, flooding back to me now like a dark, Godly
river of definite articles set to Beethoven’s Fifth Symphony with his famous
four-note fate motif opening: short-short-short-long as in da-da-da-DUM
as in der, die, das, die / den, die, das, die / dem, der, dem, den / des, der, des, derrrrrr!
I will end where I began with Rilke again, saying that I, too, “live my life
in widening circles / that reach out across the world.”

Copyright © 2026 by Tiana Clark. Originally published in Poem-a-Day on March 17, 2026, by the Academy of American Poets.

«Я написала это стихотворение во время своей первой поездки за границу — поездки, ставшей возможной благодаря Поэтической стипендии имени Эми Лоуэлл. Слова Рильке послужили тем металлическим щелчком пружинного рычага внутри пинбольного автомата, который, возникнув в моем сознании, с лирическим свистом запустил шар моего стихотворения прочь из моего тела. Отсюда — эти длинные строки, несущиеся вперед и рикошетящие в паратактическом, резком ритме. Мне хотелось запечатлеть диковинную и чудесную странность путешествия по новой стране в сочетании с тем состоянием фуги, в которое погружаешься, будучи тяжело больным и уязвимым. Я верю: язык и любовь способны подвести нас — ровно в той же мере, в какой способны нас спасти».
— Тиана Кларк

Тиана Кларк — чернокожая поэтесса и автор трех поэтических сборников, в том числе книги «Scorched Earth» (изд-во Washington Square Press, 2025), ставшей финалистом Национальной книжной премии 2025 года. Занимая должность приглашенного писателя имени Грейс Хейзард Конклинг в колледже Смит, Кларк проживает в Бостоне — на непереданных исконных и современных землях народов массачусет, потакет, вампаноаг и нипмук.