Женщины

У Антона, говорят, есть другая.
Молодая, худая, губы в нитку, глаза в пол.
Я не видел. Я знать не знаю,
Кто она, как её, где живёт, о чём молчит, о чём поёт.

Мне соседка Марья сказала: «Видела, Никодим,
В машине с твоим, смеялась, волосы ветром рвёт».
Я кивнул. А сам думаю: что мы в этом понимаем?
Он не с ней. Он от себя. Он бежит. Он уйдёт

И вернётся домой, к жене, к детям, к порядку,
Где ужин готов, где телевизор гудит, где тепло.
А она останется где-то там, на заправке,
Или в кафе, где горько и пусто, и всё прошло.

Я сам таким был. После Марфы, когда она умерла,
Не мог один. Хватался за юбки, за ночи, за свет.
И ни одна не согрела. Ни одна не спасла.
Потому что не телом жив человек, а тем,

Что внутри. А внутри у него, у Антона, —
Пустота, которую мать не заполнила, я не смог,
И она, эта новая, тонкая, как ворона,
Не наполнит. Нальёт — и вытечет. Всё, как урок.

Я не сужу. Я сам грешил. Я сам искал
Тепла в чужих простынях, когда своё остыло.
Только знаю: не там искал. Не тот причал.
И ему не там. А он не спросит, где сила.

Сила — на камне сидеть, когда ветер гнёт,
Когда мёртвые шепчут, когда никого, кроме них.
А он в Москве, в пробках, в делах, и не поймёт,
Что любовницы — это не жизнь. Это бегство от них

От самих себя. От той пустоты, что внутри.
Я молюсь за него. Чтоб однажды он просто сел
На землю. На траву. И сказал: «Посмотри,
Господи, я устал. Я так больше не хочу. Я не смел

Признаться, что дело не в бабах, не в деньгах, не в вине,
А во мне самом. В том, что я не знаю, кто я».
И тогда, может быть, что-то сдвинется в нём, на дне,
И он вынырнет. И увидит не небо — покой.

А пока — пусть. Пусть ездит, пусть ищет, пусть грешит.
Я не судья. Я отец. Я буду ждать на краю,
На пустыре, где овраг, где земля не спешит,
Где я сам когда-то искал ту, что стала моей,
И не нашёл. И нашёл только тишину.
И её хватило. Чтоб жить. И чтоб ждать.
И чтоб сына своего, хоть издалека, обнимать.


Сам видел. Сам записал. Никодим.