Сын Антон

Сына назвали в честь деда — Антон.
Москва, бизнес, особняк с бассейном, семья.
Ко мне приезжает раз в год, ну ещё когда вон
Внуков привозит. Душа не моя, не своя.

У него психолог. Два раза в неделю.
Таблетки в аптечке, блистеры, как глаза.
Я говорю: «Ты бы в баню, что ли, в самом деле».
А он: «Не могу, пап, у меня дела, нельзя».

Жена у него хорошая, дети, порядок,
А он к молодой уходит. Ночью, тайком.
Я молчу. Кто я такой, чтобы судить, гадать,
Кто там с кем, под каким одеялом, о ком?

Он говорит: «У меня депрессия, папа.
Ничего не хочу. Ни есть, ни спать.
Всё достало. И эта работа, и баба,
И сам себя не могу понять».

А я слушаю, киваю, курю на террасе,
А сам думаю: сынок, если б ты знал,
Что такое — когда в овраге, в грязи, в гнилой рясе,
С теми, кто умер, встречаешь провал.

Ты к психологу ходишь, ты лечишь голову,
А у нас тут лечат не словом — землёй.
Приходишь на пустошь, садишься на камень,
Сидишь, пока тьма не накроет с головой.

А они выходят. Те, кто под корнями.
И смотрят в тебя, и молчат, и ждут.
И тогда понимаешь: все мы с грехами,
И все мы однажды в овраг уйдём, тут.

Я ему говорю: «Ты бросай свои эти таблетки,
Приезжай, поживи, посиди у огня».
А он: «Пап, ты не понимаешь, это всё рефлексы,
Это в башке. Это не от тебя».

Эх, сынок. Башка — она та же душа,
Только сверху. А если там пусто,
Никакие таблетки, никакие слова
Не закроют ту дыру, что не отпустит.

Я молюсь за него. Там, на пустыре,
Где алтарь был, где Спас-На-Овраге.
Шепчу: «Господи, если ты есть, помоги Антону,
Дай ему свет в этой самой кромешной мраке».

А они, те, кто в овраге, молчат.
Им всё равно. Они своё пережили.
А Антон в Москве пьёт свои таблетки подряд
И не знает, что мы тут с ним рядом,
Только по-разному.


Сам видел. Сам записал. Никодим.