Снежная фуга Яниели

 Суббота середины февраля была мертвой с самого утра. Яниель сидела на кухне, где воздух пропитался запахом остывшего кофе и горечью поражения. Два часа и семнадцать минут — ровно столько потребовалось, чтобы понять: слов нет. Пепельница напоминала кладбище идей, а белый лист блокнота издевательски сиял первозданной пустотой.
 Когда отчаяние перешло в стадию смирения, она просто начала фиксировать быт. Взгляд зацепился за рыжее пятно во дворе.

 «Кот идет, и хвост у кота трубой
 За стенкой сосед натужно сипит в гобой,
 Машина проехала, голубь махнул крылом,
 И как не сажусь говорит "Не поэт ты" - Крылов....»

И как только она  написала фамилию Крылов - в тот же  миг реальность треснула.
 С первой же точкой за стеклом возникла снежинка — огромная, размером с ладонь, сложная, как хокку. А следом за ней разверзлись небеса. Это не был обычный снегопад; это была материализованная поэзия, плотная, неутомимая и беспощадная.
 Яниель писала, и с каждой новой строчкой за окном вырастали столбцы белого безмолвия. Гобой соседа захлебнулся на высокой ноте, когда сугроб запечатал его окно и его самого за окном.
 Светофоры на перекрестке, эти тонкошеие городские жирафы которым поэзия Яниели стала поперёк горла, отчаянно мигали красным, вытягиваясь в полный рост, пока снег не сомкнулся над их макушками.
 Снегоуборочные машины замерли, превратившись в неуклюжих железных зверей, гордо признавших своё бессилие ,и уснувших навеки в вечной мерзлоте метафор.
 Мир утопал в поэзии. Город этаж за этажом исчезал под слоями ямбов и хореев, превращаясь в чистую пастораль, где не было места суете — только бесконечной, ослепительной белизне текста.
 Когда улицы превратились в ровную сверкающую на солнце гладь, а крыши домов стали похожи на спины китов в молочном океане, наступила тишина. Та самая «звенящая нота», которую может услышать только творец.
 Яниель не поднимала головы. Ее рука, сведенная судорогой, продолжала гнаться за мыслью, вычерчивая на бумаге вязь, за которой, затаив дыхание, следила вся планета.
 И тут в окне, которое теперь находилось на уровне сугроба, возникло движение. Кот. Тот самый,рыжий,  с хвостом трубой. Он единственный сумел выбраться на поверхность этого бумажного апока-лексического мира. С трудом переставляя лапы по свежей, еще не утрамбованной рифме, он подошел к самому стеклу.
 Кот сел, обернув лапы хвостом, и посмотрел на Яниель. В его желтых глазах не было страха — только древнее, звериное понимание того, что бывает, когда человек наконец находит нужные слова. Или слова сами находят  человека, когда это нужно.  И ни строчкой позже.

    Яниель уже занесла руку для новой строфы. Кот прижал уши, ожидая, что сейчас мир либо исчезнет окончательно, либо родится заново.Город замер в мучительном ожидании развязки. Казалось это мгновение неопределённости растянулось на годы. Но вдруг без объявления и каких то предупреждающих знамений небо окончательно сорвалось вниз с удерживающих его на своих плечах Атланта и рухнуло на мир погребальным саваном, похоронив под собой  последние остатки разумного, доброго, чело-вечного.
Coda