Заговор против богов

Ни слова (ниже) о политике!
За остальное – не скажу.
В Науке жить исчезли гитики. *
На рынке кончился кунжут.
Бессмертья жуть на ноль помножена.
Бревно насажено на шест.
Луны усохшая горошина
Зрачком скатилась за манжет. **
И кто сейчас, в удачу, Бабичев?!
И чей в фаворе Кавалер?
Уж минул век, а будто – давеча
Гуляли пары вдоль шпалер.
А смысл – в чём? Спросите Нарбута.
Чай, он не выпал из окна!? ***
И кто не пьёт в России вермута,
Шарманку жизни доконав!?
Тонули в лужах неприкаянно, ****
В чулан упрятав дневники.
Глотали накипь и окалину
В эпоху сталиных-никит.
Ах, я же клялся, что ни слова,
но...
Опять «налево» понесло.
Куда не кинь, кругом заблёвано – *****
Себе и ближнему во зло.
Зачахли выспренные россказни
В обвалах вздыбленных идей.
Но из-под глыб затренькал фокусник –
Литвинский леший-чародей. ******
Клозета дверь с овалом матовым. *******
Портрет обжоры из обжор.
Там чьи-то судьбы расшкуматаны,
И новый бестится пожар.
Не знаю, зависть ли, досада ли –
Спросите Нарбута... Увы!
Взлетали ловко – больно падали.
И вдрызг раскалывали лбы.

А во дворе – грачей братание.
Из гнёзд разносится их гам
Всё вдохновенней и гортаннее,
На зависть вычурным богам.

18.03.2026
PS:
Чуть поясню, что-откуда взялось. Но – токмо «избранные места».
Поехали. Под «звёздочки».

* От легендарной фразы «Наука умеет много гитик». Якобы – псевдовысказывание. Изначально увязывалось с демонстрацией карточных фокусов. И, именно, с двадцатью картами.
Посчитайте, сколько букв в данной околесице. Правильно! – 20. Точнее – 10 по две.
В общем, фраза сия – мнемоническая, отсылающая к искусству (технике) запоминания нужной информации. К выработке различных приёмчиков, позволяющих увеличивать объём памяти путём образования ассоциаций (связей).
Для чего используются:

замена абстрактных объектов и фактов на понятия и представления, имеющие визуальное, аудиальное или кинестетическое представление, связывание объектов с уже имеющейся в памяти информацией, различные модификации для упрощения запоминания.

Среди основных (способов) упоминается и рифмизация. Ну, и, собственно – образование смысловых фраз из начальных букв запоминаемой информации.
Слово «гитик»– комбинация букв, не имеющая обычного значения и неиспользуемая (до поры до времени) вне этого выражения.

Компьютерные технологии вывели поиск мнемонических выражений, названных гитиками, на качественно новый уровень. Из области карточных фокусов проблема постепенно переместилась в сферу лингвистической комбинаторики.

Фраза с «наукой гитик» впервые (якобы) использовалась в переписке А. П. Чехова с П. А. Сергиенко (1900). А в литературном произведении – у Е. И. Замятина («На куличках», 1914), с традиционным, впоследствии, превращением «умеет» в «имеет».
Ну, а я (в своём кульбите), вероятно, отсылал ещё и к книге Альфреда Адлера «Наука жить» (1929).
Что касается «фокусничества», упоминается оно у меня и в дальнейшем, в привязке уже к основному «первоисточнику».

** За манжетом (причём – крахмальным, но грязным) оказывалась (в упомянутом источнике) таки не луна, а кавалочек (обломок) рака.

Любил он есть раков. Рачье побоище сыпалось под его руками. Он был неопрятен. Рубаха его, похожая на трактирную салфетку, всегда была раскрыта на груди. Вместе с тем появлялся он, случалось, и в крахмальных манжетах, но грязных. Если можно соединить неопрятность со склонностью к щегольству, то ему это удалось вполне. Например: котелок. Например: цветок в петлице (остававшийся там чуть ли не до превращения в плод). И например: бахрома на штанах, и от нескольких пуговиц пиджака - лишь хвостики.
– Я – пожиратель раков. Смотрите: я их не ем, я разрушаю их, как жрец. Видите? Прекрасные раки. Они опутаны водорослями. Ах, не водоросли? Простая зелень, говорите вы? Не все ли равно? Условимся, что водоросли. Так можно сравнить рака с кораблем, поднятым со дна морского. Прекрасные раки. Камские. Он облизывал кулак и, заглянув в манжет, извлекал оттуда рачий обломок.
(Олеша Ю. К., «Зависть», 1927).

Да-да. Именно – Юрий Карлович (1899–1960). Со своим знаменитым романом (коротеньким).
Заметьте! – Рачьи «охвостья» превратились у меня в «усохшую горошину луну», скатывающуюся, однако, тоже в манжет (не обязательно – Ивана Бабичева, или – дружбана-соперника Олеши Владимира Нарбута).
Да. От «рачьего» мне зашло «зрачком» (хотя можно было оставить и «рачком»).

*** Из окна никто из героев романа Олеши не выпадал. Как и он сам или тот же Нарбут.
Но такое порой всё же случалось. И не только с поэтами.
В частности, в 1937 году (O tempora, o mores!) выбросился из окна Игорь Михайлович Росинский (17 лет от роду). Сын жены Юрия Олеши Ольги Густавовны Суок (1899–1978) от её первого брака.

**** В луже пришлось утонуть (захлебнуться) уже самому Юрию Карловичу. 10 мая 1960-го. В Москве. Уже – при Хрущёве. Однако – пил (много!)...
В общем, случилось несколько неромантично (не Сена, не Западная Двина – на худой конец, а...). Зато – по-русски! И это – при литвинских корнях самого горемыки-небораки.

***** Сначала я решился на «наломано» (в смысле «дров» и прочего). Но потом решил-таки чуть плотнее перекликнуться с одним из своих «парижских» (с «клошарами»).
Мол, всё, как у людей...
Из того своего – финальная часть:

За обед – «всего» полсотни.
Ладный гастроном.
Всё – из бездны преисподней.
Всяк – членистоног.
Скат. Обмылок эластичный.
Устриц разносол.
Я тащусь от этой дичи.
Голоден и зол.
В общем – весело и клёво.
Морок и сумбур.
Парк в Лютеции заблёван.
Завтра – в Люксембург.
Завтра – в пробку, под Вивальди.
Дойчен автобан.
Где-то рядом, при Грюнвальде,
бил тевтона пан.
Приговаривал: Przepraszam!
Ордену – хана.
Мир порой бывает страшен.
Знать бы, чья вина.
(31.07.2018)

Как видите, и там (у меня) не обошлось без «членистоногих» («рачьих») и той же «литвинской» («посполитой») темы.

****** А вот и она. Литвинская-посполитая...
Сам Олеша был родом из обедневших беларуских (литвинских) дворян. Изначально – православных, но позже полонизировавшихся и принявших католичество.
Семья (бывшая родом из нашего Гродно) пожила и в Елисаветграде (ныне – Кропивницкий, Кировоградская обл., Украина), где и родился сам писатель, и в Одессе (с 1902-го)...
В 20-е годы родители перебрались в Польшу. Отец Олеши (Карл Антонович) там и умер (1940), а мать (Олимпия Владиславовна, 1875–1963) вернулась (после смерти сына) в СССР, где за ней (тяжело больной) ухаживала Ольга Густавовна. Похоронена рядом с сыном, на Новодевичьем.
Родным языком Юрия был польский. Как и у Сигизмунда Кржижановского, так обласканного мною чуть больше года назад.
Кстати, они (Ю. О. и С. К.) кажутся мне близкими и по стилю. Ну, и по судьбе, конечно...
А уж мелькающий (в этом моём) Владимир Иванович Нарбут (1888–1938)... Ох, уж ему я годков десять назад заряжал! Раз за разом.
Тоже ведь – из наших. Из литвинских ойкумен. Из старинного литовского рода, многократно отмеченного по нашей истории.
Сам родился на хуторе Нарбутовка (Черниговской губернии, ныне – Глуховский район, Сумской области, вестимо – Украина).
Поусердствовал (в отличие от Олеши)... И в революцию (с большевиками), и в гражданскую... Заносило, в частности, и в Воронеж.
Как они пересеклись (Нарбут и Олеша)?! Да уж пришлось... В 1921-м Нарбут перетащил Олешу в Харьков, где у Юрия Карловича случился бурный роман с красавицей Серафимой Суок. Однако... Пришлось её уступить старшему приятелю, шантажировавшему влюблённых аж самоубийством.
Ну, а Нарбуту все его «геройства» аукнулись (в «эпоху сталиных-никит»).
Арестован в 1936 (по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма»). Так и тогда (как при нынешних путиных-лавровых) шла борьба с розными, понимаешь ли, «фашизмами-нацизмами». В «денацификацию» (Хитлер рядом не стоял!).
14 апреля 1938 года (в день своего 50-летия) расстрелян в карантинно-пересыльном пункте № 2 треста «Дальстрой». Хотя в 60-е годы ходила легенда, что вместе с сотнями других заключённых-инвалидов его потопили на барже в Нагаевской бухте. Так, не в луже же...
Да. Стихи он слагал крепко. Экспрессионистки. Мне чем-то Готфрида Бенна напоминал.

******* Это (с «клозетом») – и к моим «парижским», отозвавшимся в последнем («Письмо Женщине. Не Есенин»)

А то...
Понёс! – Париж... Шарман!
И что нашёл?! – Клозет с клошаром?
Немало горя от ума
в любом клочке земного шара.

Так и «шарманка-жизнь» (из нонешнего) тому же подмигивала...
А уже из «Зависти» Олеши... Так, самое начало!

Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно «та-ра-ра», выкрикиваемое им на разные лады, можно толковать так:
«Как мне приятно жить... та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг... ра-та-та-та-ра-ри... Правильно движутся во мне соки... ра-та-та-ду-та-та... Сокращайся, кишка, сокращайся... трам-ба-ба-бум!»
Когда утром он из спальни проходит мимо меня (я притворяюсь спящим) в дверь, ведущую в недра квартиры, в уборную, мое воображение уносится за ним. Я слышу сутолоку в кабинке уборной, где узко его крупному телу. Его спина трется по внутренней стороне захлопнувшейся двери, и локти тыкаются в стенки, он перебирает ногами. В дверь уборной вделано матовое овальное стекло. Он поворачивает выключатель, овал освещается изнутри и становится прекрасным, цвета опала, яйцом. Мысленным взором я вижу это яйцо, висящее в темноте коридора. В нем весу шесть пудов. Недавно, сходя где-то по лестнице, он заметил, как в такт шагам у него трясутся груди. Поэтому он решил прибавить новую серию гимнастических упражнений. Это образцовая мужская особь.

Да. «Леший-чародей» (с «тренькающим фокусником»), из предыдущего «звёздочного-литвинского») – каким-то боком, в «дразнилку» к прозвищу моего героя, а – больше – к тому же тексту (из «Зависти»).
Аккурат перед «пожиранием раков»

Его угощали. Он присаживался, и тогда начиналось главное: Иван Бабичей проповедовал.
О чем он говорил?
– Мы – это человечество, дошедшее до последнего предела, говорил он, стуча кружкой по мрамору, как копытом. – Сильные личности, люди, решившие жить по-своему, эгоисты, упрямцы, к вам обращаюсь я, как к более умным, – авангард мой! Слушайте, стоящие впереди! Кончается эпоха. Вал разбивается о камни, вал закипает, сверкает пена. Что же хотите вы? Чего? Исчезнуть, сойти на нет капельками, мелким водяным кипением? Нет, Друзья мои, не так должны вы погибнуть! Hет! Придите ко мне, я научу вас.
Слушатели внимали ему с некоторой почтительностью, но с малым вниманием, однако поддерживали его возгласами «правильно!» и порою аплодисментами. Исчезал он внезапно, произнося на прощание всякий раз одно и то же четверостишие; звучало оно так;
Ведь я не шарлатан немецкий, И не обманщик я людей! Я – скромный фокусник советский, Я – современный чародей!
Было сказано им и такое.
– Ворота закрываются. Слышите ли вы шипение створок? Не рвитесь. Не стремитесь проникнуть за порог! Остановитесь! Остановка – гордость. Будьте горды. Я вождь ваш, я король пошляков. Тому, кто поет и плачет, и мажет носом по столику, когда уже все выпито пиво и пива не дают больше, – тому место здесь рядом со мной. Придите, тяжелые горем, несомые песней. Убивающий из ревности, или ты, вяжущий петлю для самого себя, я зову вас обоих, дети гибнущего века: приходите, пошляки и мечтатели, отцы семейств, лелеющие дочерей своих, честные мещане, люди, верные традициям, подчиненные нормам чести, долга, любви, боящиеся крови и беспорядка, дорогие мои - солдаты и генералы - двинем походом! Куда? Я поведу вас.

А уж кого там (в Иване Бабичеве) больше Олешей замешано... От Нарбута? От себя (которого – больше, как бы в Николае Кавалерове)?!
В общем – собирательно. Художественно-метафорически.
Так, и в приёмном сыне младшего Бабичева (преуспевающего «государственного деятеля» в сфере «обжорной отрасли»), очень таком спортивном, Володе Макарове можно подсмотреть что-то, допустим, от Владимира Маяковского.
Когда оно («Зависть») пишется?! – Так, в 1927-м. В следующем – все 100 лет будут.
1927-й... И – все ещё живы.
А как там величается изобретение Ивана?! Та, летающая машина... Ага! – Офелия! А то мне вдруг показалось имя матери Олеши (Олимпия). Бывает...
Ну, это («звёздно-избранное») – только краешком. Остальное – между слов-между строк.
А грачи... Вот, те – которые сейчас за моим уже окном.
Если кому покажется, что они как-то подразнились с «рачьими пожираниями» Бабичева – право ваше. Но мне они показались сами по себе. Каждый март я их как-то, но благодарю.
В шарманку-жизнь.
-----------------------------

А закольцую своими-былыми. В память Нарбута.

«Колченогий овен»

«Нам всем гореть огненными столпами. Но какой ветер развеет наш пепел?»
(В. Нарбут)
----------------------------------

Корявый слог – от тёртых бурсаков.
И нежить малоросская от Гоголя
Здесь ярмарка. До неба – высоко.
Голгофу раскорячил Лысогор
И развалил от купола до цоколя
Посконный храм.
И вожделеет хам…
ГетьмАнской булавой сбивая накипь,
Выскабливая приторный елей.
Вытравливая напрочь из щелей
Мозолистые символы и знаки.
Свобода ухмыляется рабам,
По лезвию ножа, стекая совестью.
А на майдане лупят в тарабан.
И черепа кладутся в котлован
За слоем слой, ловчее и убористей.
(14.04.2015)

Угу. «Сбивая накипь» отозвалось (случайно) – уже в «Заговоре» – в «глотали накипь и окалину».
А про «майдан»... Ниии... Там я не столько украинцев подначивал. Скорее – наоборот. Тем более, если к сегодняшнему.

«Гоблин»

Жизнь моя, как летопись, загублена,
кИноварь не вьётся по письму.
Сердце под дублёной кожей гоблина
Отвратить от мрака я не смог.
Тварью прокажённой, недоношенной
Тёмными проулками брожу.
И ворчу, горбато корчась: «Боже мой!
Как же мне сейчас нехорошо…».
(22.10.2015)

PS:
Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьётся по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена...
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?
А в яру, а за курганом, в поле,
до самой ночи поджидать гостей!
Эти шеи, узкие и толстые, –
как ужаки, потные, как вол,
непреклонные, – рукой апостола
Савла – за стволом ловил я ствол,
Хвать – за горло, а другой – за ножичек
(легонький, да кривенький ты мой),
И бордовой застит очи тьмой,
 И тошнит в грудях, томит немножечко.
А потом, трясясь от рясных судорог,
кожу колупать из-под ногтей,
И – опять в ярок, и ждать гостей
на дороге, в город из-за хутора.
Если всполошит что и запомнится, –
задыхающийся соловей:
от пронзительного белкой-скромницей
детство в гущу юркнуло ветвей.
И пришла чернявая, безусая
(рукоять и губы набекрень)
Муза с совестью (иль совесть с музою?)
успокаивать мою мигрень.
Шевелит отрубленною кистью, –
червяками робкими пятью, –
тянется к горячему питью,
и, как Ева, прячется за листьями.
(В. Нарбут. Совесть, 1919[1922])

В переклик с этим же. Без названия...

Жисть моя рассыпана, расколота.
И осколки эти не собрать.
Я с молчанья соскребаю золото
Буквами тиснёными – в тетрадь.
На печали с горюшком настояно,
На тоске замешано крутой –
Между строчек ключик к сердцу воина
Втравлен заповедный золотой.
Втравлен так – не выискать, не выправить.
Да и новый, видно, не скуёшь.
И душа с защемленными фибрами
По-щенячьи кинулась в скулёж.
(14.03.2016)

Следующее (следующим же днём – мартовским...) – как бы «собирательно, Но, точно – не без Нарбута. «По следам поэтов (забытых и не очень)»

Октябрь линял, теряя перья.
Просел размах орлиных крыл.
И клюва хищного ощерье
Не клокатало.
Не парил –
Не реял! А, скорее, рыскал,
Инстинкт наследовал рефлекс.
Кого помягче – совесть грызла
В забитом наглухо дупле.
Уж когти цепкие одрябли.
Пропал охотничий азарт.
Октябрь…
Ухоженный октябрик!
Он зенки алчные вонзал
Во власть и быт, он стриг купоны
И походил на барчука.
Чеканя красные законы,
Не в чику резалось ЧеКа.
Ослабла хватка волкодава
И орлих крыл размах просел.
Но мифы скифов и вандалов
Ещё оскалят жуткий зев
И поглотят «богов олимпа»,
Ковавших славу Октября.
Не перья сыпались с калифа –
Он много большее терял.
(15.03.2016)

И сопровождал я это четырьмя вершами от Владимира Ивановича. Один – приведу и здесь

Октябрь, Октябрь!
Какая память,
над алым годом ворожа,
тебя посмеет не обрамить
протуберанцем мятежа?
Какая кровь,
визжа по жилам,
не превратится вдруг в вино,
чтоб ветеранам-старожилам
напомнить о зиме иной?
О той зиме, когда метели
летели в розовом трико,
когда сугробные недели
мелькали так легко-легко;
о той зиме,
когда из фабрик
преображенный люд валил
и плыл октябрь, а не октябрик,
распятием орлиных крыл...
Ты был, Октябрь.
И разве в стуже,
в сугробах не цвела сирень?
И не твою ли кепку, друже,
свихнуло чубом набекрень?..
(1920, Тирасполь)

Ой! Там ещё (у меня), Нарбуту – навалом.
Завершу одним. Знаковым. С несколькими – уже от него – в послеслове.

«Самоубийца»

Набухшие кровью вороны,
пресытясь обилием мяс,
клевали с шинелей шевроны,
сукном и тесьмою давясь.
И Нарбут, упившийся Плотью,
повесил на сердце зарок.
Поэзия – это не подвиг,
А просто взведённый курок.
И спорят уже коммунары,
кто друг им теперь, а кто враг.
Строгают бараки и нары.
Готовятся списки в Дальлаг.
Там, рядом – Охотское море.
Лупи по своим в карамболь!
Безропотно к ветхой Гоморре
дрейфует российский Рембо.
(17.03.2016)

PS:
Затопили его живьём с другими инвалидами на барже в Охотском море, или просто расстреляли – не суть важно. «Плоть» – пожалуй, программная вещь выдающегося русского (хай сабе...) экспрессиониста.

От сладкой человечинки вороны
в задах отяжелели, и легла,
зобы нахохлив, просинью каленой
сухая ночь на оба их крыла.
О эти звезды! Жуткие... нагие,
как растопыренные пятерни, –
над городом, застывшим в летаргии:
на левый бок его переверни...
Тяжелые (прошу) повремените,
нырнув в огромный, выбитый ухаб,
знакомая земля звенит в зените
и – голубой прозрачный гул так слаб...
Что с нами сталось?.. Крепли в заговорах
бунтовщики, блистая медью жабр,
пока широких прокламаций ворох
из-под полы не подметнул Октябрь.
И все: солдаты, швейки, металлисты –
О пролетарий! – Робеспьер, Марат.
Багрянороднейший! Пунцоволистый!
На смерть, на жизнь не ты ли дал наряд?
Вот так!
Нарезанные в темном дуле,
мы в громкий порох превращаем пыл...
Не саблей по глазницам стебанули:
нет, то Октябрь стихию ослепил!
(В. Нарбут, 1921)

От птичьего шеврона до лампаса
полковника все погрузилось в дым.
О, город Ришелье и Де-Рибаса!
Забудь себя, умри и стань другим!
(В. Нарбут)

И вновь, – теперь уже, как падаль, – вновь
распотрошенного и с липкой течкой
бруснично-бурой сукровицы, бровь
задравшего разорванной уздечкой,
швырнут меня…
Обиду стерла кровь.
И ты, ты думаешь, по нем вздыхая,
что я приставлю дуло (я!) к виску?
…О, безвозвратная! О, дорогая!
Часы спешат, диктуя жизнь: «ку-ку»,
а пальцы, корчась, тянутся к курку…
(В. Нарбут. Самоубийца, 1924)