Радиоточка

В кухне, где воздух настоян на гари и льде,
Где под клеёнкой догнивает вечерний укос,
Сетка динамика — поры на мёртвой узде,
Сквозь которые лезет сургучный, густой наркоз.

Я обрезал провода. Я вырвал сустав,
Но розетка кровит. Её вкус — как медный засов,
Тот железистый привкус забытых, истлевших устав,
Что прошивает бетон без весов и часов.

В шесть утра она выхаркнет гимн, как струю
Горького дёгтя, текущего по потолку.
Звук выползает, мешая в слепую семью
Скрип половиц тех, кто вмёрз в этот день на скаку.

Оно видимо, радио. Это сухая труха,
Что шевелится в такте, как серый, ворсистый язык.
Та густая каша, которую, словно греха,
Я счищаю со стен, но она прорастает в них вмиг.

Они говорят по ночам. Я их пробую: соль
Квашеной доли, мазутных и душных речей.
Это стон перекрытий, несущих насущную роль —
Перемалывать годы в опилки, в песок, что ничей.

Я — лишь фильтр на кухне, где Диспетчер слепой
Прогоняет сквозь сетку известковый, шумный эфир.
И пока оно дышит, мой маленький, сонный забой
Не уйдёт в тишину. Не покинет свой выцветший мир.

А когда-нибудь утром, когда я застыну в ночи,
Радио крикнет: «Товарищ, вставайте! Пора!»
Я открою глаза, но не смогу уж различить,
Где моя плоть, а где — липкая, в стенах дыра.

И оно вползёт в меня само, без помех,
Через поры, под кожу, в мой выгнутый страхом хребет.
И останется только гудящий, всеобщий успех,
А меня — больше нет.