Живой хрусталь

Это история о прозрачности и тьме, о хрупкости и твердости, и о том, что некоторые границы не могут быть преодолены даже самым искренним или самым эгоистичным желанием.

 

Глава 1:
Прозрачное превосходство В Саду Бликов, где вместо травы росли тонкие стеклянные иглы, а ветер вместо шелеста листвы рождал мелодичный звон. Кошка Агата -она не была из плоти и крови. Агата была вырезана из единого куска чистейшего горного хрусталя. Она была воплощением высокомерия. Ее лапы касались земли с холодным, аристократическим стуком. Ее острые уши ловили малейшие вибрации воздуха. Глаза Агаты были двумя ограненными алмазами, которые не видели цветов — только грани, преломления и чистоту света. Агата считала себя венцом творения. Она была вечной. В отличие от мягких, гниющих существ, населявших «нижние миры», она не знала ни голода, ни старения. Ее единственной страстью было собственное отражение в зеркальных прудах сада. Она любовалась тем, как солнечный луч, проходя сквозь ее бок, распадался на радужный веер, расцвечивая бесцветные камни вокруг.

-Я — совершенство, — звенела она, и эхо в стеклянном гроте послушно повторяло: «Совершенство... шенство...»

 Но у совершенства есть обратная сторона — оно всегда одиноко. В Саду Бликов не было никого, кто мог бы оценить ее красоту, кроме нее самой. И вот однажды, когда солнце стояло в зените, превращая сад в ослепительную пытку для любого живого глаза, Агата увидела его.

Глава 2:
Пятно на стекле, он был полной противоположностью всему, что она знала. Он не отражал свет — он его поглощал. На лепестке стеклянной лилии сидел Мори — бархатный мотылек. Его крылья были цвета глубокой ночи, густого индиго, переходящего в угольно-черный, они были мягче самого нежного мха. Его усики-антенны дрожали, улавливая запахи, которых Агата не знала, а его тельце было покрыто густым, теплым пушком. Агата замерла. Ее первой реакцией было возмущение. Это существо было... неаккуратным. Оно было непрозрачным. Оно было вызывающе мягким.

— Эй, ты — зазвенела она, подходя ближе. Каждый ее шаг отзывался угрожающим хрустом под ногами.

 — Как ты посмел приземлиться в моем саду? Ты портишь симметрию этого места своим бесформенным телом. Мори медленно раскрыл крылья. В этом движении не было звука. Он не звенел. Он безмолвствовал.

 — Я просто летел мимо, — его голос был похож на шепот ветра в сухих колосьях, звук настолько тихий, что Агате пришлось напрячь свои хрустальные уши.

 — Твой сад очень красив, госпожа, но он ранит мои лапки. Здесь всё слишком острое. Агата фыркнула, и звук этот был похож на удар бокала о бокал.

 — Острота — это признак качества. Ты, ничтожное создание из пыли и ворса, что ты можешь понимать в красоте? Но пока она говорила, она не могла оторвать взгляда от его крыльев. Они были такими странными. На них не было ни одной грани. Они казались бесконечно глубокими. Агата, которая всегда видела всё насквозь, вдруг осознала, что не может просмотреть сквозь этого мотылька. И это ее заинтриговало.

Глава 3:
 Хрустальная кошка была не просто гордой, она была наглой. Она привыкла, что весь мир — это лишь декорация для ее прогулок. И теперь ей захотелось, чтобы эта черная жемчужина принадлежала ей. Не в качестве добычи — Агата не ела, — а в качестве аксессуара, друга или скорее, живой тени.

 — Слушай, мотылек, — сказала она, выгибая прозрачную спину.

 — Я решила, что ты мне нравишься. Ты будешь моей тенью. Я позволю тебе летать рядом, пока я гуляю. Ты будешь оттенять мою прозрачность своим уродством. Это сделает меня еще более ослепительной. Мори грустно взмахнул крыльями.

 — Я не уверен, что это хорошая идея, кошка. Мы слишком разные. Ты — лед, я — тепло. Ты — вечность, я — мгновение. Моя жизнь коротка, и я ищу цветы, в которых есть нектар, а не те, о которые можно изрезать крылья.

— Ерунда! — Агата топнула лапой, и под ней треснул стеклянный гравий.

 — Я хочу, чтобы ты остался. А то, чего хочет Агата, она получает. Мы будем дружить. Я научу тебя быть твердым, а ты... ты просто будешь рядом.

Мотылек, привлеченный странным, холодным сиянием кошки -ибо в мире тьмы свет всегда притягателен, даже если он холодный- совершил роковую ошибку. Он согласился.

 
Глава 4:
 Иллюзия близости первые несколько дней была похожа на странный танец. Агата бежала по тропинкам, а Мори летел чуть выше. Она рассказывала ему о чистоте линий и о том, как правильно преломлять лучи заката. Он слушал, изредка вставляя истории о диких полях, запахе дождя на теплой пыли и о том, как ощущается прикосновение чужого крыла.

— Зачем нужно касаться? — спрашивала Агата, искренне недоумевая.

 — Видеть — значит обладать. Если я вижу тебя, я знаю о тебе всё.

 — Нет, — тихо отвечал Мори. — Ты видишь только мою форму. Ты не знаешь моей мягкости. Ты не знаешь, как бьется мое сердце. Оно маленькое, Агата, и оно очень быстро устает.

Агату раздражали эти разговоры. «Сердце», «мягкость», «усталость» — всё это казалось ей признаками слабости. Она хотела, чтобы он был таким же, как она. Она начала требовать от него невозможного.

 — Почему ты вечно дрожишь? — ворчала она. — Сядь мне на голову. Я хочу, чтобы все видели нас вместе.

— Я не могу, Агата, — отвечал Мори. — Твои уши острые, как бритвы. Одно неверное движение, и мои крылья превратятся в лохмотья.

 — Ты просто трус, — заявляла она, и в ее хрустальном теле пробегали искры гнева. — Я — самое чистое существо в этом мире. Мое прикосновение — честь. Ты должен гордиться тем, что можешь коснуться меня.

Она не понимала, что для существа из бархата мир из стекла — это камера пыток. Каждый раз, когда она пыталась «поиграть», замахиваясь на него своей прозрачной лапой, она не осознавала, что малейшее дуновение воздуха от ее движения сбивает его с полета, а ее когти, даже втянутые, — это заточенные алмазы.

 

Глава 5:
 Трагедия началась с искреннего порыва. Однажды вечером, когда небо над Садом окрасилось в тревожный багровый цвет, Мори почувствовал себя плохо. Холодный воздух стеклянного мира выпивал из него жизнь. Его крылья отяжелели, пыльца на них поблекла. Он опустился на холодную, гладкую поверхность камня, который на самом деле был куском полированного обсидиана. Агата, увидев его слабость, впервые почувствовала нечто, похожее на беспокойство. Но это было беспокойство собственника, чей любимый сувенир начал трескаться.

 — В чем дело, мотылек? Вставай. Мы еще не дошли до Храма Отражений.

— Мне... холодно, Агата — прошептал Мори. Его ножки подкашивались. — Здесь нет тепла. Твое солнце только светит, но не греет. Мне нужно немного сочувствия... немного тепла.

 Агата замерла. Тепло? Она была хрусталем. Она была комнатной температуры, если не считать тех моментов, когда солнце раскаляло ее до ожогов. Но внутри нее жила наглая уверенность, что она может всё.

— Если тебе нужно тепло, я дам тебе его, — заявила она. — Я прижмусь к тебе. Моя масса велика, я защищу тебя от ветра.

 — Нет! — в ужасе пискнул Мори. — Агата, не надо! Ты не понимаешь...

Но Агата не привыкла слушать отказы. Она считала, что ее «любовь» и ее «дружба» — это дар, который нельзя отвергнуть. Она подошла к нему, грациозно и неотвратимо. Она видела, какой он маленький и хрупкий на фоне ее мощного, прозрачного тела.

 — Глупый маленький мотылек, — промурлыкала она, и звук был похож на скрежет металла по стеклу. — Я просто хочу тебя согреть.

Она легла рядом, пытаясь обвить его своим хвостом — великолепным, тяжелым, граненым жгутом из чистейшего кристалла. Это был момент чистого ужаса. Как только ее хвост коснулся Мори, произошло неизбежное. Бархатные крылья, созданные для воздуха и цветов, попали под пресс мертвого, неподатливого камня. Агата почувствовала странное сопротивление, что-то хрустнуло — совсем не так, как хрустел песок в ее саду. Это был мягкий, влажный звук разрушения. Мори не кричал. У мотыльков нет голоса для крика. Он лишь судорожно дернул усиками. Агата отпрянула, увидев, что она наделала. Одно крыло Мори было смято и разорвано. Черная пыльца — сама суть его жизни — осталась на ее хрустальном хвосте грязным, жирным пятном.

 — Ой, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала нотка растерянности. — Я не хотела. Ты... ты просто слишком непрочный. Почему ты такой непрочный?

Мори лежал на боку, его тельце содрогалось.

 — Я предупреждал тебя... — прошелестел он. — Твоя близость... это смерть для меня. Ты не можешь дружить, Агата. Ты можешь только обладать. А то, чем ты обладаешь, ты ломаешь, потому что не чувствуешь ничего, кроме своей твердости.

Глава 6:
 Попытка исцеления -наглость Агаты не исчезла, она просто трансформировалась в упрямство. Она не могла признать, что ее природа губительна.

 — Я всё исправлю! — заявила она. — У меня есть лучшие мастера-стеклодувы в памяти моих предков! Нет, я сама... Я найду способ склеить тебя.

Она начала приносить ему «дары». Она притащила каплю росы, но та оказалась слишком холодной и просто намочила его поврежденное тело, заставляя его дрожать еще сильнее. Она принесла ему осколок самого красивого изумруда, думая, что красота исцеляет. Но Мори не нужны были драгоценности. Ему нужен был нектар и покой.

— Уходи, Агата, — просил он, угасая. — Твой свет слепит меня. Твои шаги вызывают землетрясение в моих сломанных костях. Пожалуйста... просто оставь меня в тени.

Но Агата не могла оставить его. Оставить его означало признать поражение. Означало признать, что она, совершенное создание, совершила непоправимую ошибку. Она сидела над ним дни и ночи. И здесь проявилась самая жестокая часть их связи. Хрустальная кошка, не знающая усталости, просто смотрела на него. Ее взгляд, усиленный тысячью граней ее глаз, фокусировал солнечный свет, как линза. Она не понимала, что просто глядя на него с «любовью» и пристальным вниманием в полдень, она буквально прожигает его нежную кожу. Когда она заметила дымок, идущий от его тельца, было уже поздно.

 — Ты убиваешь меня, — выдохнул Мори. Это были его последние слова. Он умер не от раны на крыле. Он умер от того, что его «друг» не мог перестать быть собой — жестким, светящимся, беспощадным в своей прозрачности существом.

Глава 7:
Агата долго смотрела на неподвижный комочек тьмы у своих лап. Мори больше не двигался. Его усики замерли. Бархат превратился в сухую труху. Она попыталась смахнуть его лапой, чтобы убрать, но когда ее когти коснулись того, что осталось от мотылька, он просто рассыпался в пыль. Пыль взметнулась в воздух и осела на ее безупречно прозрачной шкуре. И вот тут Агату настигла настоящая кара. Черная пыльца забилась в микроскопические поры ее хрустального тела. Она попала в грани, она затуманила ее прозрачность. Агата побежала к зеркальному пруду, чтобы смыть эту грязь, но вода в стеклянном мире тоже была лишь имитацией. Она не смывала органическую боль. Кошка смотрела в воду и не узнавала себя. Она больше не была идеальной. Внутри ее груди, там, где раньше играло солнце, теперь виднелось серое, грязное облако — останки ее единственного друга. Это пятно нельзя было вытравить. Оно стало частью ее структуры. Она стала тяжелее. Ее движения потеряли прежнюю легкость. Каждый раз, когда она смотрела на мир, она видела его сквозь дымку этой смерти. Агата поняла: она хотела дружбы, но не хотела меняться. Она хотела, чтобы мотылек стал частью ее мира, не задумываясь о том, подходит ли ее мир для жизни. Ее наглость заключалась в убеждении, что «я такая, какая я есть, и этого достаточно». Но в мире связей этого никогда не бывает достаточно.

Глава 8:
Прошли века. Сад Бликов все так же звенит под ветром. И если вам доведется забрести туда, вы увидите странное зрелище. Там бродит хрустальная кошка. Она всё так же прекрасна издалека, но если подойти ближе, вы увидите, что она полна внутренних трещин. Эти трещины — не от ударов. Это следы того дня, когда она поняла, что твердость — это не сила, а изоляция. Она больше не задирает голову. Она ходит тихо, почти не звеня, и внимательно смотрит под лапы. Она ищет что-то мягкое, что-то черное, что-то, что она могла бы полюбить, не разрушив. Но в стеклянном саду больше не живут мотыльки. Они усвоили урок, который Агата выучила слишком поздно:

«Связь между двумя существами требует не только восхищения, но и соответствия сред. Если один — это камень, а другой — дыхание, их соприкосновение всегда закончится пылью. Принятие различий — это не просто признание того, что другой «иной». Это осознание того, что твоя собственная природа может быть ядом для того, кого ты любишь. И иногда самая высокая форма любви — это держаться на расстоянии, любуясь издалека, чтобы не раздавить хрупкое чудо своим неповоротливым, эгоистичным совершенством.»

 Агата сидит на краю зеркального пруда. Солнце проходит сквозь нее, но радуга теперь тусклая, преломленная сквозь прах бархатных крыльев. Она вечна. Она красива. И она абсолютно, невыносимо сломлена изнутри.

Печаль хрусталя в том, что он не может зажить. Он может только разбиться или что гораздо хуже — навсегда сохранить в себе отражение того, что он уничтожил.