ДекамеронЪ. День первый. Новелла первая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Краткое содержание новеллы:

Сер Чаппеллетто обманывает лживой исповедью благочестивого монаха и умирает; негодяй при жизни, по смерти признан святым и назван «Святым Чаппеллетто».

Примечания:

*Мушьятто Гвиди Францези – банкир короля Франции Филиппа IV Красивого.
*Карл Валуа Безземельный – брат короля Филиппа IV Красивого.
*Сер – так именовались нотариусы в средневековой Италии в отличие от судей и других знатных граждан, к которым обращались «мессер».
*Прево' – должностное лицо (королевский чиновник) в феодальной Франции XIVв., обладающий судебной и фискальной властью.
*Куд – злой дух, бес, сатана, из Толкового словаря В. Даля.
*Миссал' – молитвенник, богослужебная книга Католической церкви.
Епитимья' – в католической церкви – это действие, которое должен совершить грешник после отпущения грехов, чтобы загладить вину.

Милые дамы!
Духовный человек, начав любое дело,
Заботится о том, чтоб принял его Бог.
Лишь с именем Его достоит делать смело,
Уверовав – вперёд, Он промыслом помог.
Поэтому и я, рассказчик неумелый,
Пред тем, как начинать свой первый монолог,
Хотел бы попросить Создателя несмело
Простить меня совсем за мой презренный слог.

И повестью моей я, дамы, огорчился,
Поскольку в ней монах отмаливал грехи
Убийце и лгуну, кто прежде не молился,
А святости ругал, что в церквах берегли.
Обманутый молвой, служитель, упоённый,
Впитал его слова, ласкающие слух!
И, будучи святым и в праведность влюблённым,
Прощает вору всё, оставшись к правде сух.

Мне тягостна среда, в которой нет морали,
Где честность и почёт исходно не в чести,
И те, кто в ней живёт, другого не видали,
Гордыни, окромя, и алчности – грехи.
Позвольте перейти мне к сущности новеллы:
С героями её знакомиться пора.
Влиятельный банкир, Мушьятто Гвид Францези,*
В Тоскану отбывал, оставив все дела.

Мушьятто ко двору Филиппа был приближен,
Служил ему банкиром и Карлу Валуа*.
Ответственный в деньгах и мыслями подвижен,
Дружил сердечно он с кузеном короля.
В Тоскане Валуа прозвали «Безземельным»,
Поскольку не имел в Италии земель.
Он ехал налегке со спутником бездельным,
Вдыхая вкус пыльцы и, впитывая хмель.

Как миротворец, Карл, понадобился Риму,
И папой римским был в Тоскану приглашён.
Мушьятто угодил, понятно, в его свиту,
И так вернулся вспять в страну родную он.
Однако, перед тем, как Францию покинуть,
Банкиру предстояло уладить все дела:
Собрать со всех долги и ренту купчим скинуть.
Всё это ремесло он сделал без труда.

Осталось лишь одно, дошедшее до споров:
Взыскать его долги с бургундских торгашей.
Он знал, что люди те охочие до ссоры,
И кредиторов всех торопятся взашей.
Бургундцы – болтуны, они не держат слова.
Здесь нужен человек, махнувший на закон.
Он вспомнил одного, упрямого такого –
Сер Чаппелллетто сноб, из Прато, вроде, он.*

Нотариус чванлив, изменчиво манерен,
Он маленького роста, но чистенько одет.
И выглядеть простым, как все, он не намерен,
Быть выше остальных – даёт себе обет.
Заверенных бумаг составлено немного,
И те, почти что все – фальшивки и туфта.
Сгорел бы от стыда и выругался в бога,
Коль акты те его имели все права.

Во Франции тогда уверили в присягу,
И не было того, чтоб кто-то нарушал.
А этот на алтарь ссылался, полный яду,
И, глядя на судью, безбожно ему лгал.
И клятва нипочём, обманом что вещала,
И ложные слова, показанные им,
Выигрывать дела прохвосту не мешали,
И совесть не могла ужиться рядом с ним.

Он сеял перекор, раздор между друзьями,
Испытывал восторг и радость от того.
И не гнушался он крамольными делами,
Коль надобно убить, то прочили его.
Охотно убивал нечистыми руками,
Нередко нанося увечья и изъян.
Потом уж добивал, упавшего ногами,
И страстно созерцал на кровь из льющих ран.

Кощунствовал легко на Бога и святыни,
И грубо поругал без устали святых.
Ему мешали все, безликие такие,
Гневлив не в меру был нотариус на них.
Он в церковь не ходил, глумился неприлично
Над таинством её, не стоящим гроша.
Зато охотно пил в тавернах и публично,
С размахом навещал греховные дома.

До женщин был охоч, как пёс до пнутой палки,
В пороке находил развратник интерес.
Украсть, ограбить мог – тут, не ходи к гадалке,
Бессовестный халдей, беспутный мракобес!
Он жулик и делец, отъявленный мошенник,
И худшего, чем он, скорей, не родилось.
Мушьятто  пробивал в судах ему прощения,
И должного, чем тот, в Париже не нашлось.

Мушьятто, мессер, знал о всех его пороках,
Бургундцы по плечу окажутся ему.
Велел позвать к себе нотариуса к сроку,
И, как явился тот, приблизился к нему:
— Ты знаешь, сер, зачем позвал тебя к себе я?
Тот взвешивал мосье, качая головой.
— Так вот, уеду я. Невелика потеря,
Но часть несложных дел оставлю за тобой!

Мне не найти того, кто лучше тебя взыщет
С бургундских торгашей невыплаченный долг.
Я поручу тебе, а ты лгунов отыщешь
И стребуешь с них всё, что я забрать не смог.
Даю тебе обет снискать расположение
Церковных, уголовных и прочих всех судов,
И я похлопочу, чтоб дали положение
Тебе среди чинов и светских болтунов.

А также дам тебе часть суммы, коию взыщешь,
Она покроет все потребности твои.
Но, если против ты, тебе замену сыщем.
И повернулся вспять, чтоб в комнаты уйти.
Мушьятто понимал, что если удалится,
Тому уже нигде столь денег не найти.
Но Чаппеллетто тут охотно согласился:
— Я понимаю вас, считай, уже нашли!

Ударив, по рукам, Мушьятто удалился,
Дав письма короля и подписи ему.
И тот, как честный муж, в Бургундии явился,
Оставив позади привычки, по всему.
Его никто не знал; вразрез своей природе
Он взыскивал долги по-доброму с мирян.
Под маской добряка расхаживал в народе,
Давая за прево' себя по их долгам.*

Однажды он зашёл в дом братьев-флорентийцев
(Из тех ростовщиков, кто сильно задолжал),
Пробыв там один день, как будто отравился,
Почувствовал недуг и к вечеру же сдал.
Мушьятто хорошо к заёмщикам отнёсся,
Продлил оплаты день, положенный им в срок.
Те помнили добро, вернули банку взносы,
Теперь у них вопрос: как выдержать урок?   

Нотариус больной – не выгнать за ворота!
Оставить у себя? – большая канитель.
В итоге, проявив к посланнику заботу,
Оставили лежать, устроив на постель.
А несколько врачей, которых пригласили,
Озвучили вердикт: больной не излечим.
Ему уже не встать, как те бы ни лечили,
Он – выжатый лимон, и смерть пришла за ним.

И братья за стеной взволнованно шептались:
— Что станем делать с ним?" — тревожился один. —
Оставить у ворот? Так нас уже видали.
Осудит церковь нас, коль так-то согрешим.
Опять же, негодяй, каких и свет не видел
(Они уж знали всю историю того),
Такого упыря сам чёрт возненавидел,
На исповедь, и то, сосватать бы его!

— Не станет целовать он крест животворящий, —
Ответствовал другой, натягивая бровь, —
Таких и Бог не ждёт, и в церковь не потащат,
Знать, бросят как собаку его в отхожий ров.
А если и решит злодей исповедаться,
То вряд ли среди них отыщется монах,
Который сам падёт, надумавши продаться,
Простив грехи ему, за деньги, не за страх.

А будет свят монах, то церковь и осудит,
И проклянёт его и нас в союзе с ним.
Народный гнев и то на улицах разбудит,
Разграбит люд наш дом, и нас убьют засим.
Сер Чаппеллетто, блуд, те речи их услышал
Велел позвать к себе и хитростно сказал:
— Я не желаю, чтоб конфликт в народе вышел,
Где пострадаете вы и весь ваш капитал.

Того не допущу, и знаю, как устроить:
Ведите мне монаха, святого из святых.
Я буду говорить, вам нос совать не стоит.
Отдал распоряжение и делано затих.
Переглянулись те – надежды не питали,
Однако из аббатства такого привели.
Монаху ничего о хвором не сказали,
Мол, пусть идёт само по бренному пути.

Старик почти святой – большой знаток Писания,
Почтенный человек, любимец горожан,
Хранитель мудрых слов и тайн исповедания,
В аббатстве занимал большой церковный сан.
Монах вошёл в жильё, наверх перекрестился.
К кровати Чаппеллетто смиренно подошёл.
Покрыл его крестом, над грешником склонился,
Утешил благодушно и к делу перешёл.

Засим его спросил: давно ли тот молился?
С обряда покаяния сколь времени прошло?
Когда последний раз несчастный причастился?
Вкушал ли тело-хлеб и пил ли кровь-вино?
Сер Чаппеллетто, куд, ответствовал монаху:*
(Обряд исповедания ни в жизнь не проходил)
— Отец! Как на духу – гореть моему праху –
Молился семь раз в день, и в церковь приходил.

И «Ангел Божий» наш, и «Отче наш» читаю,
К Мадонне обращаюсь по мере своих сил.
В неделю раз иль два на исповеди бтаю,
В причастии вино и хлеб животворил.
— Ты делал хорошо, — сказал старик, кивая, —
И дальше продолжай подобные дела.
И набожность твою, и веру в Бога зная,
Я вижу, будет мало вопросов для тебя.

— Зачем же так, отец! — взмолился Чаппеллетто.
— Чем больше будет их, тем лучше для меня,
Спросите обо всём, как будто в этом свете
На исповеди я и не был никогда.
Отмыться от грехов и получить прощение
Желал бы я от вас, честнейший, отче мой!
Тогда монах спросил его без поношения:
Не сделал ли греха он с женщиной какой?

Вздохнув, тот отвечал: — Мне стыдно молвить правду,
Боюсь я погрешить тщеславием своим.
— Не бойся, говори, — велел священник чаду, —
Никто не согрешил на исповеди, сын.
— Коль уверяете вы, тогда скажу вам, старче,
Каким с утробы вышел я матушки моей,
Такой же и теперь я девственный остался,
И женщин не познал до старости своей.

— Ты сделал хорошо! — воскликнул исповедник, —
Господь благословит, сын мой, тебя за то,
Что, не блюдя обет, как праведный священник,
Ты девство сохранил, не глядя ни на что.
А не разгневал ль ты грехом чревоугодья
Спасителя – Иисуса, нарушив строгий пост?
— Нарушил много раз, — поднялся с изголовья, —
Я жадно воду пил, накапливая пот.

Как жадно пьют вино любители спиртного,
Так воду потреблял я, испытывая пыл.
И не хотелось мне в то время пить иного,
Когда усталый я с молитвы приходил.
Являлся аппетит, ко мне, когда постился
К салатам тем из трав, что во поле растил,
И поедая их, я истово молился,
Просил Иисуса я, чтоб Он меня простил.

— Ну, это не беда, — сказал ему священник, —
Грехи, сын мой, сии в природе их вещей.
Я не хочу, чтоб ты, той думы будто пленник,
Излишне отягчал себя, тревогою своей.
И каждый человек, питает к вкусной пище
Здоровый аппетит, как ни был бы он свят,
Особенно тогда, когда в желудке ниша,
И хочется воды, будь тот хоть трижды клят.

Тому я очень рад, что мысли твои чисты,
И совесть щепетильна, открыта и честна.
Но не грешил ли ты, харчом каким нечистым,
Когда за счёт других росла твоя сума?
— Я не желал бы, чтоб, отец мой, вы считали,
Что я имел делишки с подобными людьми,
Лишь только потому, что вы меня застали
Больного в доме их, за крепкими дверьми.

Приехал я сюда усовестить тех братьев,
Отъять ростовщиков от грязных мерзких дел,
И может быть успел стараньем моим ратным,
Да видимо Господь взыскать меня успел.
И знайте, что отец оставил мне наследство,
Большую часть его я отдал беднякам.
Потом я торговал и нажитые средства
Я братьям во Христе и нищим раздавал.

— Ты мудро поступил! — монах тут умилился, —
Но предавался ли, и часто ль, гневу ты?
— Увы, отец мой, да, считай, всегда я злился
На ветреных людей, адептов сатаны.
Такие день и ночь разгульно пьют в тавернах,
Гоняясь за соблазном и прочей ерундой,
Не соблюдают норм и заповедей верных,
И как же не гневиться от нечисти такой?

— Сын мой, сказал монах, — твой гнев святой, однако,
Епитимьи за то на вас не наложу.
Но может быть, тот гнев толкнул тебя на брата
И побудил убить и в землю уложить?
— О, Боже мой, отец, да разве то возможно?
Вы, кажется, святой и умный человек,
Но слышать мне от вас подобное не можно,
Уж лучше я умру, чем вынесу навет.

— Скажи, сын мой, не лгал когда ль ты под присягой?
Оговорил кого? Злословил ли кому?
— Да, мессер, говорил и заявлял с отвагой
На смежника донос, кто бил свою жену.
Сосед гонял её, как только напивался,
Мутузил до тех пор, пока не засыпал.
В итоге, я устал, и, смелости набравшись,
Родителям её всю правду рассказал.

— Ну, хорошо, сын мой, — допытывал священник, —
Ты говорил, что прежде успешным был купцом.
Не обманул ль кого хоть на один сребреник,
Как делают купцы со сдержанным лицом?
— Тут виноват, отец, — ответил Чаппеллетто, —
Вот только неизвестно, кого я обманул:
Принёс раз человек мне деньги за палету,
Я бросил в ящик их – не считано смахнул.

И месяц лишь спустя тот лишек обнаружил:
Аж целых пять монет тот тип переплатил,
Я год хранил, отдать, но более не сдюжил,
И, вознеся к Творцу, их церкви подарил.
— Ты молодец, сын мой, что так распорядился,
Тебе зачтёт Иисус то действие твоё.
Задав вопросы все, церковник утомился,
Уж отпустить хотел, но чадо за своё.

— За мной ещё есть грех, — сказал сер Чаппеллетто,
— Рассказывай, сын мой, — натужился монах.
— Однажды я слуге велел мести в субботу,
С заходом солнца пол, хуля его в сердцах.
— То маловажно мне, — махнул рукой священник, —
Мы чтим воскресный день, когда причастен он.
Ты мог бы подмести, конечно, в понедельник,
Но выбрал чистоту, не выдержав канон.

Не сделал ли чего похуже, ты, бедняга?
Спросил его монах, опёршись на кровать.
— Да, мессер, — отвечал, нотариус с пригляда, —
Я в церкви себе раз позволил наплевать.
Монах чуть покраснел, но, тут же, улыбнулся:
— Об этом не тревожься, мы тоже там плюём.
— Так поступать нельзя! – и глаз вруна метнулся, —
Мы Богу воздаём во храме Божием том!

Наговорил вещей подобных старцу много,
А под конец больной вдруг принялся рыдать.
— Да, что с тобой стряслось, случилось, брат, такого? —
Монах чуть было сам не принялся стенать.
— Увы, но у меня один лишь грех остался,
Не каялся я в нём, отец мой, никогда.
Уж много раз открыть Творцу его пытался,
Но, отче, всякий раз боялся я суда.

— Да что ты говоришь? Господь простит, услышит,
Он в милосердии добр и в милости велик!
Ты исповедуй грех и скоро сам увидишь,
Как покаянный дух твой святости достиг.
Не бойся, говори, — взывал его священник.
Но тот уж не внимал и продолжал рыдать.
Закрылся на себе, как совестливый пленник.
Монах же продолжал его увещевать.

Сер Чаппеллетто – хват, рыдая очень долго,
Монаха продержал, заставив себя ждать.
Затем передохнул, поправился удобно,
И, глубоко вздохнув, священнику сказал:
— Отец мой, так как вы клялись по мне молиться,
Открою вам постыдный свой давнишний секрет:
Ещё ребёнком был – я начал уж браниться
И мать мою однажды я выругал в обет.

Сказав о том, больной опять вдруг начал плакать,
Сей трюк - пускать слезу, он выучил давно.
Разжалобить судей иль так, кого растрогать -
Включал фонтан из глаз искусно и легко.
— Сын мой, – монах ему, — и этот грех ужасный?
Да люди богохульствуют с утра и до темна.
Господь охотно им прощает слог напрасный,
Простит Он непременно за скверну и тебя.

Не плач, сын мой, утешься, тебя я уверяю,
Что будь ты среди тех, кто распинал Христа,
И здесь бы Он простил, вины не умоляя,
Когда в грехе своём раскаялся сполна.
Когда монах сознал, что серу Чаппеллетто
Уж более не осталось признательных речей,
Он отпустил его, благословил телесно,
Три раза осенив крестом, в руке своей.


Он веровал вполне, что сказанное чадом,
Ни что иное есть, как правда во Христе.
И счёл его святым, всевидящим ли глазом,
Которым видит Бог грехи все на земле.
И кто бы, не поверил, услышав эти речи
От человека в час смертельный для него?
И исповедник тот, взглянув на тусклы свечи,
Собрался, наконец, покинуть уж его.

И прежде чем уйти, монах сказал больному:
— Сер Чаппеллетто, вам не плохо б отдохнуть,
Поправиться совсем, негоже быть такому,
И Божью благодать заслуженно вдохнуть.
А если так, случись – Бог призовёт из мира
Святую вашу душу, пречистую к себе,
Не пожелаете ль вы, чтоб тело ваше было
Погребено у нас, в большом монастыре?

— Конечно, мессер, да, — ответил Чаппеллетто, —
Я б не желал иных покоев для себя,
Желательно у вас, чем оставаться где-то,
И вам сподручно там молиться за меня.
Однако попрошу, вас, отче, как вернётесь,
Распорядиться, чтоб частичку от Креста
Мне принесли сюда, иль сами обернётесь:
Хочу лобзать её, как вы у алтаря.

Не откажите мне, святой отец, в последнем:
За причащением тем, могу ли я мечтать,
Быть награждённым Им помазанием предсмертным,
И Божию благодать, живой пока, принять?
Святой отец кивнул, оставшись им довольный,
Исполнил всё, как тот на одре пожелал,
Монахи принесли миссал ему подробный*
И краешек Креста, чтоб тайно целовал.

А братья за стеной их слышали и мялись,
Не раз готовы были уж спрыснуть со стыда.
Видали в жизни всё, но тут себе признались,
Что их незваный гость сам превзошёл себя.
— Вот это человек! — шептал один другому.
— Ни старость, ни болезнь, прохвосту ни по чём.
Ни страшен даже Бог отступнику такому,
Предстанет в нужный час он пред Его судом.

Услышав, что его схоронят в здешней церкви,
Они уж перестали за "праведным" радеть.
Тот причастился в срок, и после слов вечерни,
Скончался тихо в ночь – пришли обмыть, одеть.
А ревностный монах, что слушал его речи,
Приора убедив, стал в колокол звонить,
Собрал тем братию всю и объявил на встрече:
— Усопший, братья – свят! Умел наш орден чтить. 

Сер Чаппеллетто ведь, когда исповедался,
Открыл всю душу мне, не уходя в уклон.
И я подумал – чист! Откуда же он взялся?
И я нашёл ответ – угодный Богу, он!
И праведный монах им выразил надежду,
Что Бог ради него проявит чудеса,
Монахов убеждал одеть его в одежды
И с почестью принять невинны телеса.

Монахи и приор со старцем согласились
И приняли на веру подвижника слова.
Покойника одев, и сами нарядились,
Служили панихиду, покрытые в шелка.
А утром в стихарях и мантиях до пола,
И с книгами в руках, неся в главе кресты,
Отправились к нему под песнопения хора,
Забрали мертвеца и в церковь отнесли.

За телом шли жильцы и прочие зеваки,
Процессия сия раскинулась ручьём.
Как в церковь занесли, поставили на лаги,
Святой отец его поднялся на амвон.
И проповедь свою он начал с того места,
И дивные слова о нём произносил,
О доле непростой, о постничестве, мессе,
О святости его, в которой присно жил.

О девственности той, о жизни непорочной,
О том, как в исступлении тот каялся в слезах,
Боясь, что не простит Господь ему нарочно
Содеянных грехов, вселяющих злой страх.
— А вы, хулите Бога! — сказал монах с укором,—
И мать Его ругаете, и райский Его мир.
Он проклял вас давно, и сгинете вы скоро,
На суд вас воззовёт, да на кровавый пир!

Он много говорил о кротости и чести,
Душевной доброте и личной чистоте.
Об алчности и зле, о подлости и лести,
Которые те кроют бессовестно в себе.
И деревенский люд, и те, кто были рядом,
Поверили его пророческим речам.
Взирали на него благоговейным взглядом,
Накладывая крест от левого плеча.

Когда монах сошёл, все с мест своих сорвались,
Устроили затор и кинулись к мощам.
И руки целовать, и ноги бзать бросались,
Порвали весь испод и платье его в хлам.
На мелкие клочки раздёргали одежды,
Счастливый звался тот, кто что-нибудь урвал.
А кто не ухватил, тот ими был отвержен,
Поскольку тех мощей, как те, не целовал.

Труп пролежал весть день на радость упоённым,
Смотрел его народ, испытывая боль.
И наступила ночь, и в склепе золочённом
Под мраморной доской нашёл он свою соль.
А утром шёл народ и ставил рядно свечи.
Кто приносил обет, кто благостей просил,
Иные просто шли для тайной кроткой встречи,
Общаясь со святым, чтоб шалости простил.

И так росла молва о святости аскета,
И не было того, кто б, не пришёл к нему.
Прозвали и зовут его San Ciappelletto,
Господь благоволит за преданность ему.
Вы слышали, как жил и умер Чаппеллетто,
Из подлого лгуна как сделался святым.
Явил ли чудеса, и церковь де за это
Причислила его к сообществу святых?

То тайной будет нам, мы правду не узнаем,
Возможно, Чаппеллетто загладил все грехи?
Иль может под конец принёс он покаянье,
Что в царствие своё позволил Бог войти?
По мне, так, быть ему скорее осуждённым,
У дьявола в когтях, чем обитать в раю.
Но, если это так, то стал злодей прощённым
По милости Творца, и Тот воздал ему.

По благости Его в надёжных мы объятиях,
И живы до сих пор, здоровы среди бед.
Так вознесём Творцу бокалом красным Кьянти,
За то, что с нами Он и лиха средь нас нет!
Во имя же Него мы собрались сегодня,
И чествуем Его, и шлём Ему глоток, 
Он дал нам, то вино, и то – лоза Господня!
Подняв цветной бокал, Панфило тут умолк.

(Продолжение следует)