ДекамеронЪ. День первый. Новелла первая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Краткое содержание новеллы:

Сер Чаппеллетто обманывает лживой исповедью благочестивого монаха и умирает; негодяй при жизни, по смерти признан святым и назван «Святым Чаппеллетто».

Примечания:

*Мушьятто Гвиди Францези – банкир короля Франции Филиппа IV Красивого.
*Карл Валуа Безземельный – брат короля Филиппа IV Красивого.
*Сер – так именовались нотариусы в средневековой Италии в отличие от судей и других знатных граждан, к которым обращались «мессер».
*Прево' – должностное лицо (королевский чиновник) в феодальной Франции XIVв., обладающий судебной и фискальной властью.
*Куд – злой дух, бес, сатана, из Толкового словаря В. Даля.
*Миссал' – молитвенник, богослужебная книга Католической церкви.
Епитимья' – в католической церкви – это действие, которое должен совершить грешник после отпущения грехов, чтобы загладить вину.

— Милые дамы!
Духовный человек, начав любое дело,
Заботится о том, чтоб принял его Бог.
Лишь с именем Его достоит делать смело,
Уверовав – вперёд, Он промыслом помог.
Поэтому и я, рассказчик неумелый,
Пред тем, как начинать свой первый монолог,
Хотел бы попросить Создателя несмело
Простить меня совсем за мой презренный слог.

И повестью моей я, дамы, огорчился,
Поскольку в ней монах отмаливал грехи
Убийце и лгуну, кто прежде не молился,
А святости ругал, что в церквах берегли.
Обманутый молвой, служитель, упоённый,
Впитал его слова, ласкающие слух!
И, будучи святым и в праведность влюблённым,
Прощает вору всё, оставшись к правде сух.

Мне тягостна среда, в которой нет морали,
Где честность и почёт исходно не в чести,
И те, кто в ней живёт, другого не видали,
Гордыни, окромя, и алчности – грехи.
Позвольте перейти мне к сущности новеллы:
С героями её знакомиться пора.
Влиятельный банкир, Мушьятто Гвид Францези,*
В Тоскану отбывал, оставив все дела.

Мушьятто ко двору Филиппа был приближен,
Служил ему банкиром и Карлу Валуа*.
Ответственный в деньгах и мыслями подвижен,
Дружил сердечно он с кузеном короля.
В Тоскане Валуа прозвали «Безземельным»,
Поскольку не имел в Италии земель.
Он ехал налегке со спутником бездельным,
Вдыхая вкус пыльцы и, впитывая хмель.

Как миротворец, Карл, понадобился Риму,
И папой римским был в Тоскану приглашён.
Мушьятто угодил, понятно, в его свиту,
И так вернулся вспять в страну родную он.
Однако, перед тем, как Францию покинуть,
Банкиру предстояло уладить все дела:
Собрать со всех долги и ренту купчим скинуть.
Всё это ремесло он сделал без труда.

Осталось лишь одно, дошедшее до споров:
Взыскать его долги с бургундских торгашей.
Он знал, что люди те охочие до ссоры,
И кредиторов всех торопятся взашей.
Бургундцы – болтуны, они не держат слова.
Здесь нужен человек, махнувший на закон.
Он вспомнил одного, упрямого такого –
Сер Чаппелллетто сноб, из Прато, вроде, он.*

Нотариус чванлив, изменчиво манерен,
Он маленького роста, но чистенько одет.
И выглядеть простым, как все, он не намерен,
Быть выше остальных – даёт себе обет.
Заверенных бумаг составлено немного,
И те, почти что все – фальшивки и туфта.
Сгорел бы от стыда и выругался в бога,
Коль акты те его имели все права.

Во Франции тогда уверили в присягу,
И не было того, чтоб кто-то нарушал.
А этот на алтарь ссылался, полный яду,
И, глядя на судью, безбожно ему лгал.
И клятва нипочём, обманом что вещала,
И ложные слова, показанные им,
Выигрывать дела прохвосту не мешали,
И совесть не могла ужиться рядом с ним.

Он сеял перекор, раздор между друзьями,
Испытывал восторг и радость от того.
И не гнушался он крамольными делами,
Коль надобно убить, то прочили его.
Охотно убивал нечистыми руками,
Нередко нанося увечья и изъян.
Потом уж добивал, упавшего ногами,
И страстно созерцал на кровь из льющих ран.

Кощунствовал легко на Бога и святыни,
И грубо поругал без устали святых.
Ему мешали все, безликие такие,
Гневлив не в меру был нотариус на них.
Он в церковь не ходил, глумился неприлично
Над таинством её, не стоящим гроша.
Зато охотно пил в тавернах и публично,
С размахом навещал греховные дома.

До женщин был охоч, как пёс до пнутой палки,
В пороке находил развратник интерес.
Украсть, ограбить мог – тут, не ходи к гадалке,
Бессовестный халдей, беспутный мракобес!
Он жулик и делец, отъявленный мошенник,
И худшего, чем он, скорей, не родилось.
Мушьятто  пробивал в судах ему прощения,
И должного, чем тот, в Париже не нашлось.

Мушьятто, мессер, знал о всех его пороках,
Бургундцы по плечу окажутся ему.
Велел позвать к себе нотариуса к сроку,
И, как явился тот, приблизился к нему:
«Ты знаешь, сер, зачем позвал тебя к себе я?
Тот взвешивал мосье, качая головой.
«Так вот, уеду я. Невелика потеря,
Но часть несложных дел оставлю за тобой!

Мне не найти того, кто лучше тебя взыщет
С бургундских торгашей невыплаченный долг.
Я поручу тебе, а ты лгунов отыщешь
И стребуешь с них всё, что я забрать не смог.
Даю тебе обет снискать расположение
Церковных, уголовных и прочих всех судов,
И я похлопочу, чтоб дали положение
Тебе среди чинов и светских болтунов.

А также дам тебе часть суммы, коию взыщешь,
Она покроет все потребности твои.
Но, если против ты, тебе замену сыщем».
И повернулся вспять, чтоб в комнаты уйти.
Мушьятто понимал, что если удалится,
Тому уже нигде столь денег не найти.
Но Чаппеллетто тут охотно согласился:
«Я понимаю вас, считай, уже нашли!»

Ударив, по рукам, Мушьятто удалился,
Дав письма короля и подписи ему.
И тот, как честный муж, в Бургундии явился,
Оставив позади привычки, по всему.
Его никто не знал; вразрез своей природе
Он взыскивал долги по-доброму с мирян.
Под маской добряка расхаживал в народе,
Давая за прево' себя по их долгам.*

Однажды он зашёл в дом братьев-флорентийцев
(Из тех ростовщиков, кто сильно задолжал),
Пробыв там один день, как будто отравился,
Почувствовал недуг и к вечеру же сдал.
Мушьятто хорошо к заёмщикам отнёсся,
Продлил оплаты день, положенный им в срок.
Те помнили добро, вернули банку взносы,
Теперь у них вопрос: как выдержать урок?   

Нотариус больной – не выгнать за ворота!
Оставить у себя? – большая канитель.
В итоге, проявив к посланнику заботу,
Оставили лежать, устроив на постель.
А несколько врачей, которых пригласили,
Озвучили вердикт: больной не излечим.
Ему уже не встать, как те бы ни лечили,
Он – выжатый лимон, и смерть пришла за ним.

И братья за стеной взволнованно шептались:
«Что станем делать с ним? — тревожился один. —
Оставить у ворот? Так нас уже видали.
Осудит церковь нас, коль так-то согрешим.
Опять же, негодяй, каких и свет не видел
(Они уж знали всю историю того),
Такого упыря сам чёрт возненавидел,
На исповедь, и то, сосватать бы его!»

«Не станет целовать он крест животворящий, —
Ответствовал другой, натягивая бровь, —
Таких и Бог не ждёт, и в церковь не потащат,
Знать, бросят как собаку его в отхожий ров.
А если и решит злодей исповедаться,
То вряд ли среди них отыщется монах,
Который сам падёт, надумавши продаться,
Простив грехи ему, за деньги, не за страх.

А будет свят монах, то церковь и осудит,
И проклянёт его и нас в союзе с ним.
Народный гнев и то на улицах разбудит,
Разграбит люд наш дом, и нас убьют засим».
Сер Чаппеллетто, блуд, те речи их услышал
Велел позвать к себе и хитростно сказал:
«Я не желаю, чтоб конфликт в народе вышел,
Где пострадаете вы и весь ваш капитал.

Того не допущу, и знаю, как устроить:
Ведите мне монаха, святого из святых.
Я буду говорить, вам нос совать не стоит».
Отдал распоряжение и делано затих.
Переглянулись те – надежды не питали,
Однако из аббатства такого привели.
Монаху ничего о хвором не сказали,
Мол, пусть идёт само по бренному пути.

Старик почти святой – большой знаток Писания,
Почтенный человек, любимец горожан,
Хранитель мудрых слов и тайн исповедания,
В аббатстве занимал большой церковный сан.
Монах вошёл в жильё, наверх перекрестился.
К кровати Чаппеллетто смиренно подошёл.
Покрыл его крестом, над грешником склонился,
Утешил благодушно и к делу перешёл.

Засим его спросил: давно ли тот молился?
С обряда покаяния сколь времени прошло?
Когда последний раз несчастный причастился?
Вкушал ли тело-хлеб и пил ли кровь-вино?
Сер Чаппеллетто, куд, ответствовал монаху:*
(Обряд исповедания ни в жизнь не проходил)
«Отец! Как на духу – гореть моему праху –
Молился семь раз в день, и в церковь приходил.

И «Ангел Божий» наш, и «Отче наш» читаю,
К Мадонне обращаюсь по мере своих сил.
В неделю раз иль два на исповеди бтаю,
В причастии вино и хлеб животворил».
«Ты делал хорошо, — сказал старик, кивая, —
И дальше продолжай подобные дела.
И набожность твою, и веру в Бога зная,
Я вижу, будет мало вопросов для тебя».

«Зачем же так, отец! — взмолился Чаппеллетто.
— Чем больше будет их, тем лучше для меня,
Спросите обо всём, как будто в этом свете
На исповеди я и не был никогда.
Отмыться от грехов и получить прощение
Желал бы я от вас, честнейший, отче мой!»
Тогда монах спросил его без поношения:
Не сделал ли греха он с женщиной какой?

Вздохнув, тот отвечал: «Мне стыдно молвить правду,
Боюсь я погрешить тщеславием своим».
«Не бойся, говори, — велел священник чаду, —
Никто не согрешил на исповеди, сын».
«Коль уверяете вы, тогда скажу вам, старче,
Каким с утробы вышел я матушки моей,
Такой же и теперь я девственный остался,
И женщин не познал до старости своей».

«Ты сделал хорошо! — воскликнул исповедник, —
Господь благословит, сын мой, тебя за то,
Что, не блюдя обет, как праведный священник,
Ты девство сохранил, не глядя ни на что.
А не разгневал ль ты грехом чревоугодья
Спасителя – Иисуса, нарушив строгий пост?»
«Нарушил много раз, — поднялся с изголовья, —
Я жадно воду пил, накапливая пот.

Как жадно пьют вино любители спиртного,
Так воду потреблял я, испытывая пыл.
И не хотелось мне в то время пить иного,
Когда усталый я с молитвы приходил.
Являлся аппетит, ко мне, когда постился
К салатам тем из трав, что во поле растил,
И поедая их, я истово молился,
Просил Иисуса я, чтоб Он меня простил».

«Ну, это не беда, — сказал ему священник, —
Грехи, сын мой, сии в природе их вещей.
Я не хочу, чтоб ты, той думы будто пленник,
Излишне отягчал себя, тревогою своей.
И каждый человек, питает к вкусной пище
Здоровый аппетит, как ни был бы он свят,
Особенно тогда, когда в желудке ниша,
И хочется воды, будь тот хоть трижды клят.

Тому я очень рад, что мысли твои чисты,
И совесть щепетильна, открыта и честна.
Но не грешил ли ты, харчом каким нечистым,
Когда за счёт других росла твоя сума?»
«Я не желал бы, чтоб, отец мой, вы считали,
Что я имел делишки с подобными людьми,
Лишь только потому, что вы меня застали
Больного в доме их, за крепкими дверьми.

Приехал я сюда усовестить тех братьев,
Отъять ростовщиков от грязных мерзких дел,
И может быть успел стараньем моим ратным,
Да видимо Господь взыскать меня успел.
И знайте, что отец оставил мне наследство,
Большую часть его я отдал беднякам.
Потом я торговал и нажитые средства
Я братьям во Христе и нищим раздавал».

«Ты мудро поступил! — монах тут умилился, —
Но предавался ли, и часто ль, гневу ты?»
«Увы, отец мой, да, считай, всегда я злился
На ветреных людей, адептов сатаны.
Такие день и ночь разгульно пьют в тавернах,
Гоняясь за соблазном и прочей ерундой,
Не соблюдают норм и заповедей верных,
И как же не гневиться от нечисти такой?»

«Сын мой, сказал монах, — твой гнев святой, однако,
Епитимьи за то на вас не наложу.
Но может быть, тот гнев толкнул тебя на брата
И побудил убить и в землю уложить?»
«О, Боже мой, отец, да разве то возможно?
Вы, кажется, святой и умный человек,
Но слышать мне от вас подобное не можно,
Уж лучше я умру, чем вынесу навет».

«Скажи, сын мой, не лгал когда ль ты под присягой?
Оговорил кого? Злословил ли кому?»
«Да, мессер, говорил и заявлял с отвагой
На смежника донос, кто бил свою жену.
Сосед гонял её, как только напивался,
Мутузил до тех пор, пока не засыпал.
В итоге, я устал, и, смелости набравшись,
Родителям её всю правду рассказал».

«Ну, хорошо, сын мой, — допытывал священник, —
Ты говорил, что прежде успешным был купцом.
Не обманул ль кого хоть на один сребреник,
Как делают купцы со сдержанным лицом?»
«Тут виноват, отец, — ответил Чаппеллетто, —
Вот только неизвестно, кого я обманул:
Принёс раз человек мне деньги за палету,
Я бросил в ящик их – не считано смахнул.

И месяц лишь спустя тот лишек обнаружил:
Аж целых пять монет тот тип переплатил,
Я год хранил, отдать, но более не сдюжил,
И, вознеся к Творцу, их церкви подарил».
«Ты молодец, сын мой, что так распорядился,
Тебе зачтёт Иисус то действие твоё».
Задав вопросы все, церковник утомился,
Уж отпустить хотел, но чадо за своё.

«За мной ещё есть грех", — сказал сер Чаппеллетто,
«Рассказывай, сын мой», — натужился монах.
«Однажды я слуге велел мести в субботу,
С заходом солнца пол, хуля его в сердцах».
«То маловажно мне, — махнул рукой священник, —
Мы чтим воскресный день, когда причастен он.
Ты мог бы подмести, конечно, в понедельник,
Но выбрал чистоту, не выдержав канон.

Не сделал ли чего похуже, ты, бедняга?» –
Спросил его монах, опёршись на кровать.
«Да, мессер, — отвечал, нотариус с пригляда, —
Я в церкви себе раз позволил наплевать».
Монах чуть покраснел, но, тут же, улыбнулся:
«Об этом не тревожься, мы тоже там плюём».
«Так поступать нельзя! – и глаз вруна метнулся, —
Мы Богу воздаём во храме Божием том!»

Наговорил вещей подобных старцу много,
А под конец больной вдруг принялся рыдать.
«Да, что с тобой стряслось, случилось, брат, такого?» —
Монах чуть было сам не принялся стенать.
«Увы, но у меня один лишь грех остался,
Не каялся я в нём, отец мой, никогда.
Уж много раз открыть Творцу его пытался,
Но, отче, всякий раз боялся я суда».

«Да что ты говоришь? Господь простит, услышит,
Он в милосердии добр и в милости велик!
Ты исповедуй грех и скоро сам увидишь,
Как покаянный дух твой святости достиг.
Не бойся, говори», — взывал его священник.
Но тот уж не внимал и продолжал рыдать.
Закрылся на себе, как совестливый пленник.
Монах же продолжал его увещевать.

Сер Чаппеллетто – хват, рыдая очень долго,
Монаха продержал, заставив себя ждать.
Затем передохнул, поправился удобно,
И, глубоко вздохнув, священнику сказал:
«Отец мой, так как вы клялись по мне молиться,
Открою вам постыдный свой давнишний секрет:
Ещё ребёнком был – я начал уж браниться
И мать мою однажды я выругал в обет».

Сказав о том, больной опять вдруг начал плакать,
Сей трюк - пускать слезу, он выучил давно.
Разжалобить судей иль так, кого растрогать -
Включал фонтан из глаз искусно и легко.
«Сын мой, – монах ему, — и этот грех ужасный?
Да люди богохульствуют с утра и до темна.
Господь охотно им прощает слог напрасный,
Простит Он непременно за скверну и тебя.

Не плач, сын мой, утешься, тебя я уверяю,
Что будь ты среди тех, кто распинал Христа,
И здесь бы Он простил, вины не умоляя,
Когда в грехе своём раскаялся сполна».
Когда монах сознал, что серу Чаппеллетто
Уж более не осталось признательных речей,
Он отпустил его, благословил телесно,
Три раза осенив крестом, в руке своей.


Он веровал вполне, что сказанное чадом,
Ни что иное есть, как правда во Христе.
И счёл его святым, всевидящим ли глазом,
Которым видит Бог грехи все на земле.
И кто бы, не поверил, услышав эти речи
От человека в час смертельный для него?
И исповедник тот, взглянув на тусклы свечи,
Собрался, наконец, покинуть уж его.

И прежде чем уйти, монах сказал больному:
«Сер Чаппеллетто, вам не плохо б отдохнуть,
Поправиться совсем, негоже быть такому,
И Божью благодать заслуженно вдохнуть.
А если так, случись – Бог призовёт из мира
Святую вашу душу, пречистую к себе,
Не пожелаете ль вы, чтоб тело ваше было
Погребено у нас, в большом монастыре?»

«Конечно, мессер, да, — ответил Чаппеллетто, —
Я б не желал иных покоев для себя,
Желательно у вас, чем оставаться где-то,
И вам сподручно там молиться за меня.
Однако попрошу, вас, отче, как вернётесь,
Распорядиться, чтоб частичку от Креста
Мне принесли сюда, иль сами обернётесь:
Хочу лобзать её, как вы у алтаря.

Не откажите мне, святой отец, в последнем:
За причащением тем, могу ли я мечтать,
Быть награждённым Им помазанием предсмертным,
И Божию благодать, живой пока, принять?»
Святой отец кивнул, оставшись им довольный,
Исполнил всё, как тот на одре пожелал,
Монахи принесли миссал ему подробный*
И краешек Креста, чтоб тайно целовал.

А братья за стеной их слышали и мялись,
Не раз готовы были уж спрыснуть со стыда.
Видали в жизни всё, но тут себе признались,
Что их незваный гость сам превзошёл себя.
«Вот это человек! — шептал один другому.
— Ни старость, ни болезнь, прохвосту ни по чём.
Ни страшен даже Бог отступнику такому,
Предстанет в нужный час он пред Его судом».

Услышав, что его схоронят в здешней церкви,
Они уж перестали за «праведным» радеть.
Тот причастился в срок, и после слов вечерни,
Скончался тихо в ночь – пришли обмыть, одеть.
А ревностный монах, что слушал его речи,
Приора убедив, стал в колокол звонить,
Собрал тем братию всю и объявил на встрече:
«Усопший, братья – свят! Умел наш орден чтить. 

Сер Чаппеллетто ведь, когда исповедался,
Открыл всю душу мне, не уходя в уклон.
И я подумал – чист! Откуда же он взялся?
И я нашёл ответ – угодный Богу, он!»
И праведный монах им выразил надежду,
Что Бог ради него проявит чудеса,
Монахов убеждал одеть его в одежды
И с почестью принять невинны телеса.

Монахи и приор со старцем согласились
И приняли на веру подвижника слова.
Покойника одев, и сами нарядились,
Служили панихиду, покрытые в шелка.
А утром в стихарях и мантиях до пола,
И с книгами в руках, неся в главе кресты,
Отправились к нему под песнопения хора,
Забрали мертвеца и в церковь отнесли.

За телом шли жильцы и прочие зеваки,
Процессия сия раскинулась ручьём.
Как в церковь занесли, поставили на лаги,
Святой отец его поднялся на амвон.
И проповедь свою он начал с того места,
И дивные слова о нём произносил,
О доле непростой, о постничестве, мессе,
О святости его, в которой присно жил.

О девственности той, о жизни непорочной,
О том, как в исступлении тот каялся в слезах,
Боясь, что не простит Господь ему нарочно
Содеянных грехов, вселяющих злой страх.
«А вы, хулите Бога! — сказал монах с укором,—
И мать Его ругаете, и райский Его мир.
Он проклял вас давно, и сгинете вы скоро,
На суд вас воззовёт, да на кровавый пир!»

Он много говорил о кротости и чести,
Душевной доброте и личной чистоте.
Об алчности и зле, о подлости и лести,
Которые те кроют бессовестно в себе.
И деревенский люд, и те, кто были рядом,
Поверили его пророческим речам.
Взирали на него благоговейным взглядом,
Накладывая крест от левого плеча.

Когда монах сошёл, все с мест своих сорвались,
Устроили затор и кинулись к мощам.
И руки целовать, и ноги бзать бросались,
Порвали весь испод и платье его в хлам.
На мелкие клочки раздёргали одежды,
Счастливый звался тот, кто что-нибудь урвал.
А кто не ухватил, тот ими был отвержен,
Поскольку тех мощей, как те, не целовал.

Труп пролежал весть день на радость упоённым,
Смотрел его народ, испытывая боль.
И наступила ночь, и в склепе золочённом
Под мраморной доской нашёл он свою соль.
А утром шёл народ и ставил рядно свечи.
Кто приносил обет, кто благостей просил,
Иные просто шли для тайной кроткой встречи,
Общаясь со святым, чтоб шалости простил.

И так росла молва о святости аскета,
И не было того, кто б, не пришёл к нему.
Прозвали и зовут его San Ciappelletto,
Господь благоволит за преданность ему.
Вы слышали, как жил и умер Чаппеллетто,
Из подлого лгуна как сделался святым.
Явил ли чудеса, и церковь де за это
Причислила его к сообществу святых?

То тайной будет нам, мы правду не узнаем,
Возможно, Чаппеллетто загладил все грехи?
Иль может под конец принёс он покаянье,
Что в царствие своё позволил Бог войти?
По мне, так, быть ему скорее осуждённым,
У дьявола в когтях, чем обитать в раю.
Но, если это так, то стал злодей прощённым
По милости Творца, и Тот воздал ему.

По благости Его в надёжных мы объятиях,
И живы до сих пор, здоровы среди бед.
Так вознесём Творцу бокалом красным Кьянти,
За то, что с нами Он и лиха средь нас нет!
Во имя же Него мы собрались сегодня,
И чествуем Его, и шлём Ему глоток, 
Он дал нам, то вино, и то – лоза Господня!
Подняв цветной бокал, Панфило тут умолк.

(Продолжение следует)